Ангелия. Королева Аквилона. Между долгом и сердцем.

Эпилог 3.

Ален.

Когда мне было меньше, я думал, что короли — это такие люди, которые живут в золоте, едят с серебра и никогда не плачут. Они сидят на троне, а вокруг все ходят на цыпочках и боятся даже дышать.

Потом я увидел, как моя сестра стала королевой.

И понял: короли — это те, кто не может позволить себе упасть, даже когда очень хочется.

Моя сестра — Ангелия Мори. Королева Аквилона. И если вы думаете, что это звучит красиво, то вы просто не знаете, сколько грязи, крови и бессонных ночей стоит за этими словами.

Я знаю.

Потому что я был рядом. Иногда слишком рядом. Иногда — слишком далеко, когда её уносили, и я бежал, пока ноги не переставали слушаться. Иногда — вообще там, где мне не положено быть, но я всё равно был. Потому что если это твоя сестра, то не положено перестаёт работать.

Я вырос не в сказке. Я вырос в доме, где наставница Эвелина могла одним взглядом сделать из тебя солдата, а одним словом — вернуть в ребёнка. Где Риан молчал так, что его молчание было громче криков. Где Алис смеялась, даже когда было страшно, потому что иначе можно было сойти с ума. Где лорд Дарион смотрел на Ангелию так, будто весь мир — это просто враг между ним и ней.

Ангелия всегда держалась достойно. Даже когда ей было больно. Даже когда о ней шептались, как гадюки. Даже когда её тянули в разные стороны: двор, роды, Белые Всадники, корона, война.

И я… я был маленьким и злым. Я ревновал. Я думал, что все отнимают у меня сестру: сначала наставницы, потом двор, потом Дарион, потом эти бесконечные дела. Я злился на Миру, когда она появилась в нашем доме, потому что мне казалось, что сестра теперь смотрит не на меня. Я злился на Риана, потому что он был рядом с ней всегда и молчал, а я не умел молчать.

А потом Ангелию похитили.

И моя злость умерла.

Остался страх. Такой, что внутри всё превращается в лёд. Такой, что ты бежишь, пока лёгкие горят, и не думаешь ни о гордости, ни о правилах, ни о том, что ты маленький. Ты просто бежишь, потому что если не успеешь — всё.

Мы успели.

Дарион нашёл её. Я видел, как он держал её на руках, будто она не человек, а его сердце, которое кто-то вырвал и бросил в грязь. Я тогда впервые понял: он не просто лорд, не просто командир. Он любит её. И эта любовь страшная, потому что ради неё он может стать зверем.

Наставница Эвелина ругала нас, конечно. Всегда ругала. Но потом гладила Ангелию по щеке, когда думала, что никто не видит. И я понял: наставница тоже любит её. По-своему. Как бабушка, которой не дали быть бабушкой.

А потом началась война.

Да, настоящая. Не бал и не сплетни. Война, где король-самозванец хотел стереть Белых Всадников, а Ангелия вышла и сломала его не мечом даже — силой, которая была в её крови. мне рассказывали, как Красные опускались на колени, как люди смотрели на неё так, будто впервые увидели свет.

И тогда я понял: моя сестра — не просто моя сестра.

Она — королева.

Но знаете, что самое странное?

Она всё равно остаётся моей сестрой.

Она может сидеть на Совете и говорить так, что взрослые мужчины бледнеют. А потом вернуться в покои и спросить у меня:

— Ален, ты ел?

И если я скажу нет, она будет ругаться так, будто я снова сбежал ночью в город.

Она может подписывать указы, решать судьбы провинций, судить Красных, распределять хлеб и казну. А потом увидеть, что я хмурюсь, и тихо сказать:

— Не бойся. Я рядом.

И тогда я снова становлюсь тем мальчишкой, который когда-то кричал её имя на рынке и думал, что сердце вырвется из груди.

Сейчас прошло много времени. У Ангелии есть дети. И я — дядя. Это звучит смешно, потому что в моей голове я всё ещё тот Ален, который лез в неприятности и думал, что он бессмертный.

Но дети… они делают тебя взрослым быстрее, чем война.

Когда маленький Алмин орёт на весь дворец: ДЯДЯ АЛЕН!, я понимаю, что теперь я отвечаю не только за себя. Я отвечаю за них тоже. Потому что это дети моей сестры. А значит — часть моего сердца.

Моя сестра королева Аквилона.

И я горжусь этим так, что иногда хочется кричать.

А иногда хочется просто сидеть рядом с ней в саду, как когда-то, и молчать. Потому что слова не нужны, когда ты знаешь: она жива. Она держит страну. И она всё ещё может улыбнуться мне так, как улыбалась раньше — по-настоящему, по-семейному.

И если кто-то спросит меня, что такое корона…

Я скажу: корона — это когда ты больше не принадлежишь себе.

Но если ты королева, как моя сестра, ты всё равно находишь время принадлежать тем, кто любит тебя.