Ангелия. Королевская кровь и сталь.

Глава 51. История только начинается.

Ангелия.

Я видела всё.

Не глазами, ими можно обмануться. Я видела тем местом внутри, где обычно живёт тепло, а теперь вдруг стало слишком тихо и неподвижно, будто кто-то остановил время, чтобы я успела осознать: назад дороги уже нет.

Когда Леша исчез и тропа вернулась, Дарион первым сделал шаг так, словно ничего не произошло. Словно между нами не было той близости, от которой воздух становился гуще, а сердце громче. Он снова надел на себя привычную броню наставника: ровная спина, спокойный голос, осторожная дистанция.

Я шла рядом и понимала — это не равнодушие. Это выбор. Его выбор, который он делает каждый раз, когда мог бы быть просто человеком.

«Сначала долг», — я почти слышала, как эти слова звучат у него внутри. А у меня внутри всё застыло. Не от холода — от страха сделать лишнее движение и разрушить то хрупкое, что только-только появилось. Я не знала, как правильно. Я знала только одно: я не хочу, чтобы он исчезал из моей жизни, прячась за словами нельзя и «не время. Я хочу что бы он хотя бы остался для меня другом, если не большее. Я не успела понять, когда проснулось то чувство, от которого хочется парить.

Но я молчала. Потому что теперь я училась тому, чему меня никто не учил раньше: терпению взрослого сердца. Мы вернулись домой, и лес встретил нас так, будто ничего не случилось. Будто не он сам только что загнал нас в нужную точку. Трава качалась, свет пробивался сквозь ветви, и где-то далеко вода говорила с камнями.

Наставница Соларис уже собирала вещи. Её движения были точны, как всегда — спокойные, уверенные, без суеты. Магистр Таэлан стоял рядом, словно прислушиваясь не к лесу, а к будущему, которое уже стучалось в двери. И я поняла: они уходят. Не в смысле — бросают. Нет, они уходят делать то, что может спасти меня, когда я выйду из тени.

Дарион сказал это вслух, коротко, будто отдавал приказ миру:

— Мы выдвигаемся. Сегодня. Нужно успеть до смены караулов в приграничных селениях.

Соларис посмотрела на меня долго — так, будто настраивала мой взгляд, как настраивают клинок перед боем.

— Ты готова оставаться здесь ещё некоторое время. Лес прикроет. Но ты не должна расслабляться.

Магистр Таэлан подошёл ко мне и протянул свёрток — аккуратно перевязанный, плотный, с сургучом, на котором я узнала печать Академии Клинков.

— Твой диплом, — сказал он, и на миг в его голосе появилась мягкость. — Я забрал его официально. Документы… в порядке.

Я машинально взяла свёрток, и пальцы дрогнули. Диплом. Бумага. Печать. Подпись. То, что когда-то было мечтой просто жить. Учиться, спорить, смеяться, готовиться к балу в Академии, как все.

— Вы отдаете его… лично? — переспросила я, хотя он уже сказал.

Таэлан кивнул.

— Лично в руки, как и обещал. — Он чуть выдохнул и добавил: — И… прости. Бал в Академии Клинков будет без тебя.

Я хотела улыбнуться и сказать: Ничего. Хотела сделать вид, что это мелочь. Но в груди болезненно кольнуло — не потому, что я так уж мечтала о бале. А потому, что в этих словах было прощание с нормальной жизнью. С тем, что могло быть моим.

— Я понимаю, Магистр, — сказала я тихо. — Спасибо, что вы… вообще сделали это.

Он посмотрел на меня пристально:

— Нет. Спасибо тебе. Ты выдержала больше, чем от тебя имели право требовать.

Я опустила взгляд на печать и вдруг подумала: вот доказательство того, что я существую как человек, а не только как имя в родословной. Потом пришли ребята. Мои друзья — те, кто смеялся со мной, кто делил хлеб и усталость, кто тренировался до дрожи в руках, кто не задавал лишних вопросов, когда ответы могли убить. Им тоже нужно было уходить. Их ждали дипломы, формальности, подготовка родных, к встречи со мной. Но они не выглядели счастливыми от того, что возвращаются в неё. Они выглядели так, будто оставляют часть себя здесь. Мой братик… он держался, как мог, но когда увидел, что сумки затянуты ремнями, а плащи уже на плечах, его губы задрожали.

— Они уезжают? Совсем? — спросил он, и голос сорвался.

Я присела рядом и обняла его так крепко, как будто могла удержать этим объятием и его детство, и наш маленький мир в лесу.

— Нет, — сказала я. — Не совсем. Они вернутся. Просто… у них много дел.

Он всхлипнул, упрямо вытирая лицо рукавом:

— Мне не нравится, когда все уходят.

Мне тоже не нравилось. Но я не имела права сказать это вслух.

Родители провожали молча, с той тяжёлой взрослой тишиной, в которой слишком много благодарности и слишком много боли. Мама поправляла чьи-то воротники, как будто это могло защитить. Отец крепко пожимал руки, и в каждом жесте было: Я помню. Я не забуду. Я в долгу.

И лес… лес тоже прощался.

Он не говорил, но мы все почувствовали: на краю лагеря, у корней старых деревьев, будто заранее, лежали свёртки из широких листьев и тонкой коры. Внутри — редкие травы, такие, которые я видела только на страницах книг: серебряная полынь, горький зверобой с красной прожилкой, синие лепестки ночной лилии, сухие шишечки, пахнущие грозой. Наставница присела, бережно развернула один свёрток и подняла бровь:

— Это… щедро.

— Он вас любит, — неожиданно сказал мой братик, шмыгая носом. — Лес.

Магистр тихо усмехнулся:

— Или считает нас полезными.

Дарион ничего не сказал. Только посмотрел на травы так, будто понял, кому именно лес сделал этот подарок и зачем. Для зелий. Для дороги. Для будущей войны, о которой никто не хотел говорить вслух.

Прощание было коротким. Слишком коротким для того, что мы пережили вместе.

Наставница коснулась моей щеки двумя пальцами — жестом почти материнским, но всё равно строгим:

— Не забывай, кто ты. И не позволяй страху выдавать себя за осторожность.

Магистр поклонился мне — не как магистр ученице. Как человек — будущей королеве.

— Мы подготовим почву. Ты выйдешь — и это будет не прыжок в пустоту, а шаг на камень.