Ангелов здесь больше нет...

Рождение

Посвящается моему деду. Ты вылепил меня такой,

какая я есть сейчас, и за это я безмерно благодарна.

Из Свитков Вечного Храма, что пылью веков покрыты, но кровью — не размыты:

Раз в десять тысяч полных кругов Времени,

когда Луны-Стражи в едином пламени застынут,

когда Южный — алый, и Северный — алый,

и небо само задрожит от боли —

рождается Дитя Пробуждения.

Оно — не человек. Оно — раскол в Самом Боге.

Правая длань его — колыбель Жизни,

Левая — клинок Смерти.

Где ступит — цветут сады.

Где вздохнёт — гибнут царства.

Но знай: никто не выбирает быть его родителями.

Их избирает Плата.

Ибо за каждое его дыхание — чья-то жизнь.

За каждый его шаг — чья-то смерть.

Десять раз Великое Колесо удавалось обмануть:

младенцев, зачатых в Кровавую Луну,

тайно уносили в землю,

прежде чем они вдохнут первый воздух.

И десять раз мир спасался.

Но в одиннадцатый…

Колесо не обмануть.

Пророчество — не слово.

Пророчество — закон бытия.

Оно придёт.

И всё, что было — рухнет.

Всё, что спало — восстанет.

А те, кто его родил…

…уже мертвы.

Просто ещё не легли в могилу.*

* Это пророчество из Свитков Вечного Храма — древнего святилища, скрытого в северных льдах, где некогда стояли два алтаря:

— Богу Жизни, что ведает природой — ростом деревьев, цветением полей, урожаями и дыханием всего живого;

— Богу Смерти, что правит Жизнью и Смертью всех существ, от муравья до царя, и является Отцом Стражей — тех, кто появляется там, откуда в ужасе бегут даже Ангелы.

Стражи — не палачи, а санитары мира: они чистят его от гнили, что возникает, когда Мёртвые Боги Хаоса просыпаются из небытия.

Ныне Стражей почти не осталось.

Но настоящее пророчество гласит: когда баланс рухнет, а Хаос начнёт пожирать границы миров, родится Дитя — Пробуждающая.

Она не уничтожит Хаос.

Она возродит Стражей.

ПРОЛОГ:

СССР. ГОРОД Н-Т. КОНЕЦ ЯНВАРЯ 1989-ГО ГОДА

Уже вторую неделю термометр застыл на минус сорок — цифра, от которой даже старожилы отводили глаза. Трамваи стояли, школы — закрыты, на улицах — только те, кого зовёт долг или голод. Мороз сковал город крепче, чем бетон.

В такой стуже даже роддом делал исключение: машину пропустили прямо к крыльцу.

"Копейка", оранжево-желтая, с царапинами от зимних цепей, стояла у входа в приёмное отделение. Из-под колёс взметнулся сухой снег — он не таял, а разлетался пылью, как пепел.

За рулём — Сергей, ветеран спецназа ГРУ, с седой полосой у виска и тихой контузией, что иногда заставляла мир звучать, как сквозь воду.

За ним, держась за живот и дыша часто, вышла Катя — бледная, с тенями под глазами, но с глазами, что не раз видели смерть и не отводили взгляда. Егор с ребёнком выходил из дверей роддома. Хромая на левую ногу, но держащийся прямо, как подобает бывшему разведчику, он бережно прижимал к груди крошечный свёрток, укутанный в шубу.

— Ну что, Ведун, успели? — спросил Сергей, не оборачиваясь.

— Успели, Старый, — ответил Егор, усаживаясь с дочерью на заднее сиденье.

Почти полтора года назад Катя была военным хирургом в госпитале под Фрунзе. Именно её руки вытащили Егора из комы после того самого боя в Афгане — того, что длился восемь часов в ауле среди глинобитных домиков, когда их группу заперли в одном из дворов, патроны кончились, а связь с командованием прервалась. Там погибла половина их группы. Там Сергей получил контузию. Там Егор получил пулю в бедро и осколок в висок.

Егор познакомился с Катей, когда он впервые открыл глаза — и увидел её взгляд: спокойный, как скальпель, и тёплый — как свет в окне после боя.

Свадьбу сыграли осенью 1988-го — тихо, без оркестра, только близкие. А теперь — дочь.

Время, когда Афган уже почти позади, но раны — еще свежи, а победы — нет.

— Спасибо тебе, Сереж, — выдохнула Катя, устраиваясь рядом с мужем. — Если б не ты и не твоя "Копейка"… Не знаю, как бы мы добрались. Передай отцу поклон — и спасибо за машину.

— О чем ты? — Сергей завёл двигатель. — Святое дело! А батя ждёт вас в гости, когда мелочь подрастет. Уже кашку безмолочную припасает!

— Обязательно приедем, Старый! — отозвался Егор, прижимая дочь ближе.

Их прозвища — Ведун и Старый — родились в Афгане, в тех самых песках, где время течет кровью.

Дом. Подъезд. Третий этаж.

Катя еле держалась на ногах — после кесарева шов ныл при каждом шаге, будто в животе тянули раскалённую проволоку. Егор подставил плечо, и они медленно поднялись по ступеням, покрытым ледяной коркой.

Дверь открыла баба Маня — соседка по коммуналке, санитарка с фронтов Великой Отечественной, а теперь — хранительница всех новорождённых в подъезде.

— Ну, здравствуйте, касатики! Не околели? — она обняла Катю, потом — Егора, потом заглянула в шубу:

— Ах, какая красавица!