Ангелы ржавых труб

Счет к вечности

Ангелы ржавых труб

Глава 1. Ледяной ад

Холод начинался не на улице. Он начинался в потрескавшихся пальцах старухи Марфы, пересчитывающей мелочь на кухонном столе, застеленном клеёнкой с выцветшими розами. Каждая монета — ледяная горошина. Медяки слипались от влажности, серебро обжигало холодом подушечки пальцев. Пятьдесят три рубля. На этой неделе. На похоронный фонд. Газета рядом кричала заголовком: «Санация улиц продолжается: отстрел бродячих тварей — забота о горожанах!» Марфа не читала. Она считала. Считала дни, которые отделяли её от той единственной покупки, где цену не торгуешь. Гроб. Яма. Камень. Жизнь в копейках, смерть в кредит.

Дыхание её вырывалось белым паром даже здесь, в промозглой квартирке. Батареи еле дышали — экономия. Пар оседал на стекле, затянутом морозным кружевом, и медленно сползал каплями вниз, словно слёзы. За окном мелькнула тень — кошка? Или почудилось? Марфа вздрогнула, прижала к груди кошелёк. Вспомнилась соседка, Клавдия, что жила этажом ниже. Тоже считала копейки. Тоже подкармливала «божьих тварей» у подъезда. А потом её нашли на лестничной клетке — сердце. И кошек её, говорят, сразу вывезли. Куда? Марфа старалась не думать. Но тени за окном всё множились, и каждая монетка в кошельке отзывалась эхом пустоты в груди. Ещё немного. Только бы успеть.

Сквозь тонкие стены доносился сдавленный крик, потом глухой удар. Муж на жену? Отец на сына? Неважно. Фоновый шум ледяного ада. Марфа сжала веки. Перед внутренним взором всплыло лицо Рыжика — не её, Клавдиного пса, весёлого двор-терьера, что когда-то встречал её у подъезда, виляя обрубком хвоста. Его тоже не стало. Всех забирают. Всех. Она поднесла ладони к губам, пытаясь согреть дыханием, но пальцы оставались ледяными. Кошелёк скользнул в старую кастрюлю за шкафом, подальше от чужих глаз. Марфа легла в холодную постель, натянула одеяло до подбородка и долго смотрела в потолок, где трещины складывались в очертания собачьей морды. Ей приснился Рыжик — он бежал по заснеженному полю, оглядываясь на неё и беззвучно лая. Она не могла его догнать.

---

Под городом, в царстве ржавых труб и вечного полумрака, холод был иным. Он не щипал щёки. Он въедался в кости, пробирался сквозь свалявшуюся шерсть, превращал подушечки лап в онемевшие ледышки. Пахло сырым бетоном, машинным маслом и отчаянием — кисловатым, едким запахом, который источают сломленные существа. Где-то капала вода — мерно, неустанно, как метроном ледяной вечности.

Арнольд сидел, подобрав под себя длинные, когда-то роскошные, а теперь покрытые колтунами лапы. Сибиряк. Царь. Теперь — комок грязного снега у теплотрассы. Его золотые глаза, тусклые от голода и предательства, безучастно смотрели в темноту тоннеля. Где-то глубоко в памяти всплыл запах дыма — не этого, едкого от солярки, а домашнего, берёзового, из камина в большой квартире. Там был ковёр. Персидский. Его пушистый бок впитывал тепло, а рука Хозяина лениво перебирала шерсть. «Барон… хороший пёс…» Потом — чемоданы, суета, дверь, захлопнувшаяся перед носом. И мороз. «Много возни… На новом месте заведём нового…» Слова, как ледяные иглы, впивались в мозг. Больше, чем тот мороз под минус тридцать, когда он выкапывал из сугроба дохлую крысу. Тогда он боролся. Теперь? Теперь он просто ждал. Неизвестно чего. Конца, наверное. Тепло от трубы было обманчивым — оно грело шерсть, но не добиралось до окаменевшего внутри. Иногда ему казалось, что он слышит потрескивание того камина. Но это всего лишь ржавые трубы пели свою бесконечную, скорбную песню.

Рядом, свернувшись плотным рыжим клубком, дрожала Мурка. Не от холода — от памяти. Запах лаванды и старой кожи. Тёплые руки. «Моя душечка, моя Мурзонька…» Потом — запах лекарств. Тишина. А потом… Потом пришли Они. Громкие, чужие. Двигали бабушкину мебель, спорили о часах и сервизе. А на неё — на бабушкину душу — просто махнули рукой. «Кошка? Выбросите куда-нибудь. Аллергия у Мишеньки, да и возни много…» Выбросили. Как тряпку. Мурка прижалась лбом к горячей ржавой стенке трубы. Здесь хоть было физическое тепло. Оно не заменяло бабушкиных рук, но не давало превратиться в сосульку снаружи и внутри. Иногда ей казалось, что если сильно зажмуриться, можно снова услышать мурлыканье старого радио и тихое позвякивание спиц. Но вместо этого слышался только гул труб и собственное сердце, колотящееся неровно, испуганно.

Лайлачка лежала чуть поодаль, вытянув длинные, нелепые лапы. Её уши, большие, как лопухи, подрагивали от каждого шороха. Она до сих пор приседала и вжимала голову в плечи, когда над головой пролетал голубь — её били за каждую попытку поиграть с птицами. В её глазах, полных не угасшего, вопреки всему, любопытства, сейчас плескалась тревога. Она чуяла запах — незнакомый, резкий, мужской. И он приближался. Лайлачка тихонько заскулила, вопросительно глядя на Рекса.

Резкий, предупреждающий рык разорвал тишину. Рекс. Он стоял чуть поодаль, на страже. Его тело напряглось задолго до того, как звук шагов стал слышен остальным. Он учуял их минуту назад — запах пота, дешёвого табака и злобы. Его тёмная, когда-то лоснящаяся, а теперь покрытая болячками шерсть взъерошилась. Уши прижаты, жёлтые клыки обнажены. В его глазах не было страха. Только холодная, выверенная годами побоев ненависть и готовность. Он знал этот запах. Запах Дубинки. Запах Сапога. Запах Боли. Он глубже втянул воздух ноздрями, низкое рычание нарастало, превращаясь в угрозу, вибрирующую в ржавых трубах. Дальше. Не подходи.

Шум шагов приближался. Громкий, нарочитый. Смех. Грубый, ломающийся голос:
— Вась, глянь! Опять эта свора у теплухи! Мать их… Опять размножились! Говорил же — надо сразу давить, пока мелкие!
Второй голос, хриплый:
— Ага. Щас как дадим по пердаку! Разбегутся! Или нет… Гляди, какой чёрный злюка! Может, сам нападёт — вот смеху-то будет!

Из темноты вышли двое. Молодые. Лица огрубевшие, глаза пустые, как выбитые стёкла. У одного в руках — увесистая палка, обмотанная синей изолентой. У другого — что-то блестящее, металлическое. Не ружьё. Что-то меньше. Пневматика? Газовый баллончик? Рекс ощетинился, его тело напряглось как тетива. Арнольд медленно поднял голову, в его глазах мелькнул знакомый ужас — тот самый, что заставлял сжиматься в комок при виде занесённой ноги. Мурка вжалась в трубу, стараясь стать невидимой, её шерсть прилипла к ржавому металлу.