Ангелы ржавых труб

Крохи Добра и Звон Монет

Глава 2. Крохи добра

Боль в боку у Рекса тупо ныла, напоминая о вчерашней дубинке. Газовый ожог на морде Лайлачки покраснел и вздулся, но жжение притупилось — Мурка всю ночь старательно вылизывала больное место, согревая его своим дыханием. Арнольд лежал, уткнувшись носом в лапы, но его дыхание было ровнее, а взгляд — не таким остекленевшим. Они пережили ночь. Тепло труб и их собственная сбившаяся в кучку масса тел оказались сильнее сквозняков и страха. Это был маленький подвиг. Безымянный. Никем не замеченный. Крошечная победа в войне за существование.

Наверху, в сером свете утра, город просыпался со стоном. Грохот переполненных автобусов, скрежет трамваев, гулкая какофония сигналов. Люди текли по тротуарам, согнутые, с лицами, застывшими в масках усталой обречённости. Глаза опущены вниз — смотреть друг на друга было страшнее, чем на грязный снег. На остановке висел новый плакат: «Чистый город — безопасный город! Поддержите санитарный отстрел бродячей заразы!». Рядом — стилизованная, оскаленная морда бездомной собаки, с которой капала слюна, нарисованная слишком яркой, неестественно красной краской. Ниже — номер счёта для «добровольных пожертвований на благое дело». Инициатива «Гражданский Комитет Чистоты». Спонсоры — солидные логотипы компаний, чьи владельцы жили за высокими заборами охраняемых посёлков.

В одной из ветхих пятиэтажек, в квартире с облупившимися обоями и вечно подтекающим краном, Агния Степановна готовила «паёк». Не для себя. Для Них. В маленькой кастрюльке варилась дешёвая перловая крупа, разбавленная водой и щепоткой соли. Рядом на блюдце лежали кусочек выменянного на сдачу бараньего жира и обрезки куриной шкурки, собранные у равнодушной мясницы за «спасибо». Скудно. Жалко. Но это было всё, что она могла позволить. Её собственная пенсия уходила на лекарства (гипертония, суставы), жалкий коммунальный минимум и тот самый Похоронный Фонд. Каждая копейка на счету. Но эти копейки для Них она выкраивала. Почему?

Она остановилась у окна, затянутого морозным узором. Стекло было холодным, как лёд, и она невольно отдёрнула пальцы. Во дворе — грязь, слякоть, сломанная детская горка. И — ни одной живой души, кроме воробьёв, клевавших что-то вмёрзшее в лёд. Когда-то здесь бегали дети, играли собачки, соседки болтали на лавочках. Теперь — пустота и гулкое эхо чужой злобы. «Бродячая зараза…» — пронеслось в голове. Её сжало под ложечкой.

Она вспомнила Рыжика. Своего пса. Дворянина-двортерьера. Преданного, умного, смешного. Как нашла его щенком у заднего крыльца гастронома — дрожащего, мокрого, с глазами-бусинками, полными надежды. Он тогда ткнулся носом в её ладонь и лизнул шершавым язычком, словно говоря: «Возьми меня. Я буду хорошим». И он был. Встречал её у порога, клал голову на колени, когда она плакала, бежал рядом со старенькой сумкой-тележкой, гордо неся в зубах газету. Его не «отстреляли». Его отравили. Подбросили отравленную котлету прямо во двор. Агния Степановна нашла его утром, скрюченного в судорогах, с пеной у рта. Ветеринара вызывать? Бесполезно и не по карману. Он умер у неё на руках, глядя преданными, непонимающими глазами. «За что, хозяйка? Я же тебя любил…» Соседка из верхней квартиры, та самая, что вечно ворчала на «собачий лай», выглянула в тот день на лестничную площадку. «Ну что, избавилась от паразита?» — бросила она и захлопнула дверь. Боль от потери смешалась с ледяной яростью. Но что она могла сделать? Старая, слабая, одна…

После Рыжика мир для Агнии Степановны стал ещё холоднее. И ещё одинокее. Пока однажды, возвращаясь с пустой авоськой из магазина (цены снова подскочили), она не услышала за мусорными баками жалобный писк. Там, в картонной коробке, промокшей насквозь, дрожали три крошечных комочка. Котята. Брошенные. Обречённые. Один — чёрный с белой грудкой, другой — серый в полоску, третий — рыжий, как маленькое солнышко. Сердце Агнии Степановны, казалось бы, окаменевшее после Рыжика, дрогнуло. Она не могла взять их домой — сил не было, да и соседи… Но она не могла и пройти мимо. Она принесла им тёплого молока (последнее из пенсии!), оторвала кусок от своего старого шарфа, чтобы утеплить коробку. На следующий день коробка была пуста. Кто-то выбросил котят в мусорный бак. Живых. Она слышала их крик той ночью — тонкий, пронзительный, режущий душу. С тех пор каждый писк брошенного котёнка отзывался в ней болью, похожей на зубную.

С тех пор она стала замечать Других. Изгоев. Теней. Брошенных Мурок и Арнольдов, озлобленных Рексов, глупых Лайлачек. И поняла: её крохи — не просто еда. Это акт сопротивления. Маленький, тихий бунт против всеобщего оледенения. Каждая плошка каши, каждый кусочек шкурки — это пощёчина миру, кричащему «Убей!». Это память о Рыжике. И надежда, что где-то там, в холоде, есть душа, которая, как и она, не до конца замёрзла. Хотя бы одна.

Она налила остывшую перловку в старый пластиковый контейнер, сверху положила жир и шкурки. Тщательно замотала в тряпку, чтобы сохранить хоть каплю тепла. Надела пальто, стоптанные валенки, старый платок. Вышла на лестничную площадку.

На площадке стоял сосед сверху — тот самый мужик лет пятидесяти с одутловатым лицом и вечно недовольным выражением глаз. Он курил, стряхивая пепел прямо в пролёт.

— Опять к своей заразе, Степановна? — голос сиплый, пропитанный табаком и злорадством. — Смотри, допрыгаешься. Вчера санацию объявили по всему району. Выловят твоих шавок — и под корень. А заодно и тебя оштрафуют за пособничество. Пенсию-то жалко, поди?

Агния Степановна сжала контейнер крепче, промолчала, стараясь обойти его.

— Молчишь? — он выпустил струю дыма ей в лицо. — Ну-ну. Только я тебя предупредил. По-соседски.

Она спустилась по лестнице, чувствуя, как колотится сердце. Страх — липкий, холодный — полз по спине. Но отступать было некуда. Они ждут.

---

Внизу, у теплотрассы, Лайлачка первая уловила знакомый запах. Дешёвое мыло. Перловка. Доброта. Её больная морда дёрнулась, хвост, несмотря на слабость, забил дрожащую дробь по бетону. Она забыла про вчерашний газ, про боль! Она знала! Знала! Люди бывают добрые! Она попыталась вскочить, но Рекс, лежавший рядом, рявкнул глухо, предупреждающе. Стой! Его жёлтые глаза были прищурены, уши напряжены. Он тоже узнал запах. Бабушка. Но он не доверял. Доверять нельзя никому. Никогда. Один раз доверился — получил пинок. Второй — цепь. Третий — лес и голодную смерть. Бабушка не била. Но… Люди.