Ангелы ржавых труб

Осколки Ангелов и Молчание Труб

Глава 4. Разбитые ангелы

Темнота подземелья после яркого луча фонаря и рёва Рекса казалась абсолютной, давящей. Лайлачка бежала. Бежала, не разбирая пути, подчиняясь лишь слепому, животному ужасу. Крики Бабушки, предсмертный хрип Рекса, холодные голоса людей — всё смешалось в оглушающий гул в её ушах. Она натыкалась на ржавые балки, скользила по масляным лужам, спотыкалась о мусор. Боль от газа на морде вспыхнула с новой силой, смешавшись со слезами. Почему? Почему опять боль? Почему люди? Её вера трещала по швам, как тонкий лёд.

Она бежала, пока лёгкие не начали гореть, а лапы не отказались служить. Рухнула за грудой старых покрышек, вжавшись в холодный бетон. Тишина. Жуткая, звенящая тишина. Ни Бабушки. Ни Рекса. Ни Арнольда. Ни Мурки. Она была одна. Совершенно одна в огромном, враждебном мраке. И этот мрак пах смертью — той самой химической сладостью, что источала приманка.

Долго ли она лежала, дрожа? Минуты? Часы? Время в подземелье текло иначе — густо, как машинное масло. Жажда и голод в конце концов заставили её подняться. Лайлачка побрела, низко прижав уши, поджав хвост. Каждый шорох заставлял вздрагивать. Она вышла в другую часть подземного лабиринта — более обжитую, с проводами, ящиками, следами людей. И тут она учуяла. Запах! Не Бабушкин. Другой. Молоко? Что-то съедобное… и знакомое?

Она пошла на запах, забыв об осторожности. За углом стояла картонная коробка. Из неё доносился жалобный писк. Лайлачка подошла ближе. В коробке копошились… котята! Трое крошечных, слепых комочков — чёрный с белой грудкой, серый в полоску и рыжий, как маленькое солнышко. Рядом стояло блюдце с молоком и лежали кусочки какого-то паштета. Лайлачка жадно лизнула молоко. Оно было тёплое, вкусное! Она забыла про страх, про боль, про одиночество. Она ласково ткнулась носом в коробку. Котята запищали громче.

В этот момент из-за ящиков вышел человек. Не в синем комбинезоне. Обычный мужчина, в рабочей робе, с телефоном в руке. Он улыбнулся, увидев Лайлачку у коробки.

— Ага! Попалась, глупышка! — его голос звучал… странно. Не зло, но и не добро. Расчётливо. — Добрый человек еду принёс? Ну-ну…

Он достал телефон и начал фотографировать: Лайлачку у коробки, Лайлачку, пьющую молоко. Потом подошёл ближе. Лайлачка насторожилась, но не убежала. Еда… и котята… Она виляла хвостом неуверенно.

— Хорошая собачка, — пробормотал мужчина, делая селфи с ней на фоне котят. — Сейчас пост сделаю: «Нашёл брошенных котят! Рядом голодная собака, но она их не тронула! Люди, добро ещё существует! Помогите котятам!» Лайка получит свой кусок, а я — донаты. Гениально.

Он бросил Лайлачке кусок колбасы. Она схватила его, сбитая с толку. Доброта? Но что-то в его глазах, в его голосе… было фальшиво. Как вчерашний кусок фарша от людей в синем. Она съела колбасу, жадно, давясь, но недоверчиво отступила от коробки. Мужчина сделал ещё несколько снимков и вдруг резко взмахнул рукой:

— Всё, иди отсюда! Кадр сделан!

Лайлачка взвизгнула и бросилась прочь, подальше от этого странного человека с пустыми глазами. Её снова предали. Снова использовали. Она бежала, не оглядываясь, а в ушах звенел его смех — совсем как у тех, с палкой и баллончиком.

---

Арнольд бежал иначе. Целенаправленно. Вглубь лабиринта труб, туда, где шум города был глуше, а воздух пах сыростью и плесенью. Его большие лапы мягко ступали по бетону, тело двигалось с остатками былой грации, несмотря на колтуны и страх. Он нашёл укромную нишу — небольшое углубление за массивной задвижкой, заросшее паутиной и пылью. Здесь пахло металлом и временем. Безопасно? Вряд ли. Но лучше, чем там, где пахло химией и смертью.

Он втиснулся в угол, свернулся клубком, стараясь сохранить тепло. Голод скручивал желудок, но он терпел. Терпел и слушал. Шаги? Голоса? Гул той машины? Ничего. Только капанье воды где-то вдалеке — мерное, как удары сердца самой земли. Он закрыл глаза, но видел падающего Рекса. И слышал крик старухи: «Бегите!» Он сбежал. Он выжил. Но стыд? Было ли это стыдом? Или просто холодным осознанием: выживает тот, кто бежит первым.

Его золотые глаза светились в темноте, как угли. Одиночество было знакомо. Но после тепла у труб, после хрупкой «семьи», оно жгло сильнее. Он вспоминал камин, персидский ковёр, руку Хозяина. «Барон…» А потом — дверь, захлопнувшуюся перед носом. Всегда дверь. Всегда предательство. Может, и Бабушка предала бы? Может, её крик был просто… словами? Он не знал. И это незнание грызло изнутри хуже голода.

---

Мурка исчезла. Не просто убежала — растворилась. Она проскользнула в узкую щель между двумя гигантскими трубами, туда, куда не пролез бы даже котёнок. Её худое тело протиснулось в темноту, в пространство, пахнущее горячим металлом и пылью. Там было тесно, душно, но… безопасно. Как в утробе. Она затаилась, прижавшись к горячей поверхности трубы, слившись с тенями.

Сердце колотилось, как птица в клетке. Она слышала всё: крики, рык, хрип Рекса, шум машины, плач Бабушки. Каждый звук вонзался в неё ледяной иглой. Люди. Они всегда приносят боль. Выбросить. Убить. Забрать тепло. Она сжалась в комок, стараясь стать невидимой, неслышимой, несуществующей. Её мир снова сжался до размеров щели. Без труб. Без Арнольда. Без глупой Лайлачки. Без Рекса…

Рекса больше нет. Мысль пробилась сквозь оцепенение страха. Острая, как коготь. Он защищал. И его… убили? Мурка зажмурилась, спрятав морду в лапы. Хотелось мурлыкать, как бабушке на коленях. Но звук застрял в горле комком шерсти и слёз. Тепло трубы жгло бок, но внутри было холодно.

И вдруг — шорох. Совсем рядом. Чужой. Не человек. Животное. Мурка замерла, вжавшись в горячий металл. Из темноты донёсся тихий, жалобный писк. Одинокий. Настойчивый. Котёнок? Заблудившийся? Голодный? Мурка сжалась сильнее. Не моё. Не моё дело. Но писк не умолкал. Он будил что-то глубинное, забытое под слоями страха и боли. Что-то тёплое и колющее одновременно. Материнский инстинкт? Или просто ещё одна боль в этом ледяном мире? Она закрыла глаза, стараясь не слышать. Но писк проникал сквозь ржавчину и страх, прямо в ощетинившееся сердце.