Ангелы ржавых труб

Ледяные Иглы и Незримая Нить

Глава 5. Эхо пустоты

Лайлачке было холодно. Не просто от промозглого ветра, продувавшего пустыри за гаражным кооперативом, куда она сбежала от фотоблогера. Холод шёл изнутри. Пустота после Рекса, после Арнольда, после Мурки, после Бабушкиной каши. Её обычная, глупая вера в людей треснула окончательно у той коробки с котятами. В глазах того мужчины не было тепла, как у Бабушки. Там был расчёт. Как у людей в синих комбинезонах. Как у тех, кто выбросил её когда-то щенком.

Она забилась под прогнивший кузов брошенного «Москвича», стоявшего на спущенных колёсах среди ржавых остовов других машин. Здесь пахло плесенью, старым бензином и крысами. Она свернулась клубком, уткнувшись носом в собственный хвост, и скулила. Не от голода — кусок колбасы от блогера всё ещё лежал камнем в желудке. От тоски. Мир оказался огромным, страшным и… пустым. «Дуреха» — звали её другие собаки, когда она ещё жила в приюте, из которого сбежала. Может, они были правы? Её вера убила Рекса?

Перед внутренним взором встала картина: Рекс, стоящий над ней, с дротиком в плече, его глаза, полные ярости и… любви. Он защищал её. Глупую, доверчивую Лайлачку. А она убежала. Бросила его. Стыд захлестнул её горячей волной, и она заскулила громче. Потом подняла морду к серому небу, видневшемуся сквозь дыры в кузове, и завыла. Тихо, жалобно, в пустоту. Не зовя никого конкретно. Просто потому, что больше не могла молчать. Вой понёсся над пустырём, смешиваясь с ветром, и где-то далеко, на крыше старого склада, его услышал Арнольд.

---

Арнольд нашёл воду. Ржавую лужу под протекающей водосточной трубой на крыше склада. Он лакал жадно, игнорируя металлический привкус, и капли стекали по его колтунам, оставляя грязные дорожки. Высота давала иллюзию безопасности. Отсюда он видел улицы, людей-муравьёв, крыши других домов. И дым. Много дыма. От костров, которые жгли в бочках замерзающие бомжи? Или от «санации»?

Он видел, как вчера фургон «КЧ» заехал в их старый двор. Его золотые глаза сузились. Где Мурка? Где Лайлачка-дуреха? Где… Бабушка? Мысль о старухе возникла неожиданно. Её запах — дешёвое мыло, каша, доброта — вдруг отчётливо всплыл в памяти. Арнольд резко тряхнул головой, сбрасывая колтуны снега. Сентиментальность. Глупость. Выживать надо.

Он спустился с крыши по пожарной лестнице, как тень. Нужна еда. Мусорные баки за рестораном на соседней улице. Опасно, но голод гнал сильнее страха. По дороге он уловил слабый, далёкий звук. Завывание? Чья-то боль? Он замер, насторожив уши. Лайлачка? Сердце пропустило удар. Он сделал несколько шагов в сторону воя, но запах привёл его к глухой стене гаражей. Лайлачки нигде не было. Только ветер гулял в ржавых конструкциях, подражая собачьему плачу. Арнольд постоял ещё мгновение, потом фыркнул и побежал дальше, к бакам. Выживать надо. Выживать.

---

Мурка не ушла. Котёнок за стеной трубы пищал уже вторые сутки. Сначала тихо, жалобно, потом всё слабее. Мурка сидела в своей щели, зарывшись носом в лапы, стараясь не слышать. Не моё. Не моё. Не моё. Но писк буравил мозг. Он будил образы: тёплый бок её давно умерших котят; хозяйкины руки, гладящие её, беременную; беззвучный крик тех котят в коробке, о которых рассказывала Бабушка…

И вдруг — резкий, пронзительный визг! Котёнку угрожала опасность! Мурка выскочила из щели, забыв про страх. За углом, на беспомощный серый комочек, шипя, наступала крыса. Большая, жирная, с горящими глазками. Котёнок, слепой и дрожащий, жался к стене, пытаясь вжаться в самую ржавчину.

Рык Мурки был тихим, но смертельно опасным. Она метнулась между крысой и котёнком, шерсть дыбом, когти — бритвы. Крыса отпрянула, оценивая размеры противницы. Мурка не дала ей опомниться. Удар лапой — быстрый, точный — по носу. Крыса запищала и отскочила. Мурка преследовала её, шипя и плюясь, пока та не скрылась в тёмной дыре. Потом вернулась. Котёнок дрожал. Мурка осторожно обнюхала его. Пахло страхом и… жизнью. Молочный, сладковатый запах пробивался сквозь вонь подвала. Она взяла его за шкирку, как когда-то своих, и потащила обратно в свою узкую щель.

Там было тесно вдвоём, но тепло трубы согревало. Котёнок уткнулся в её бок, ища сосок. Мурка замерла. Молока не было — голод давно иссушил её тело. Но котёнок не унимался, тычась мордочкой в её шерсть. И тогда Мурка начала вылизывать его, ворча что-то невнятное. Пустота внутри… немного заполнилась. Теплом. Чужим, крошечным, но теплом.

На следующий день в щель протиснулась ещё одна кошка — старая, с драным ухом и мутными, но мудрыми глазами. Она обнюхала котёнка, потом Мурку, фыркнула и легла рядом, словно принимая их под свою опеку. Мурка напряглась, но старая кошка не проявляла агрессии — только устало прикрыла глаза и замурлыкала. Впервые за долгое время в этом подвале звучало мурлыканье. Живое. Настоящее.

---

Агния Степановна умирала. Не сразу. Не быстро. Она умирала по частям, под холодным дождём, на глазах у равнодушного города. «Общественные работы» оказались пыткой. Её заставили мести тротуары. Длинный участок вдоль промзоны — серый, бесконечный, продуваемый ветрами с реки. Ветер пробирал до костей, забирался под пальто, под старый платок, в валенки. Старые варежки промокли насквозь, пальцы потеряли чувствительность. Веник казался неподъёмным.

Надзиратель из «Комитета Чистоты» — молодой парень с пустым взглядом и вечной сигаретой в зубах — курил под навесом и бросал реплики:

— Не задерживаться, гражданка Петрова! Участок должен быть сдан к тринадцати ноль-ноль!
— Что, тяжело? А кормить паразитов — легко?

Каждое слово — ледяная игла. Она мела, спотыкаясь, смахивая с лица смесь снега, дождя и слёз. Голова кружилась. В ушах стоял гул. Она вспоминала тепло труб. Глаза Лайлачки. Достоинство Арнольда. Ярость Рекса. Осторожность Мурки. Её «ангелы»… Теперь она сама стала мусором. «Несанкционированный элемент», мешающий чистоте города. Штраф или смерть под открытым небом — какая разница?

Дождь сменился мокрым снегом. Крупные хлопья падали на её плечи, на платок, таяли и стекали холодными струйками за воротник. Пальцы совсем перестали слушаться. Она уронила веник. Попыталась нагнуться — тёмные круги поплыли перед глазами. Сердце колотилось, как аритмичный молот. Она выпрямилась, опираясь о мокрую стену здания, и вдруг…