Ангелы ржавых труб

Концовка первая: Вечная зима

Концовка первая: Вечная зима

---

Город. Год спустя.

«Дом Сердца» больше не существует. На его месте — гладкий асфальт, чёрный и блестящий, как застывшая нефть, огороженный высоким бетонным забором. По верху забора змеится колючая проволока — она поблёскивает в сером свете пасмурного дня, как оскал хищника, как напоминание: здесь не место для слабых. Табличка у входа гласит: «Служебная территория Комитета Чистоты. Посторонним вход воспрещён». Буквы выгравированы на металле, чёткие, холодные, не терпящие возражений. Под ними — следы ржавчины, похожие на запёкшуюся кровь.

Ни цветов, ни следов тепла. Только холод и запах хлорки, который въелся в землю, в воздух, в саму память этого места. Иногда ветер доносит оттуда слабый, почти неуловимый звук — не то скулёж, не то скрежет металла о металл. Но никто не прислушивается. Никому нет дела. Люди проходят мимо, опустив головы, ускоряя шаг, пряча лица в воротники. Они научились не слышать. Научились не видеть. Научились не чувствовать.

Арнольд — тень былого сибиряка. Он шаркает по грязной улице за гаражным кооперативом, его лапы стёрты в кровь, когти сточены об асфальт. Шерсть свалялась в колтуны, сквозь которые просвечивают рёбра — острые, как зубья пилы, как обломки того мира, который рухнул. Его золотые глаза потухли. В них нет ни ярости, ни желания защищать, ни даже памяти о тепле. Только пустота и вечный, грызущий изнутри голод — тупая, непрекращающаяся боль, которая стала его единственным спутником.

Он роется в мусорном баке, боязливо озираясь, вздрагивая от каждого шороха, от каждого крика вороны, от каждого хлопка двери. Он больше не страж. Он — добыча. Лёгкая мишень для новых «Васек», которые уже выросли и теперь учат своих младших братьев «загонять шакалов». Он уже не помнит, каково это — спать, не ожидая удара. Не помнит, каково это — есть из миски, а не из помойки. Не помнит, каково это — чувствовать тепло человеческой руки.

Однажды он находит на земле обрывок старого одеяла — того самого, что когда-то пахло домом и бабушкиными руками, нафталином и мятой. Одеяло грязное, рваное, вмёрзшее в лёд. Он тычется в него носом, вдыхает глубоко, отчаянно, но запах давно выветрился. Осталась только грязь, только холод, только память, которая причиняет больше боли, чем голод. Арнольд ложится рядом с этим клочком ткани, сворачивается клубком и закрывает глаза. Его дыхание становится медленным, прерывистым. Он больше не ждёт. Ждать больше нечего. И некого.

Варечка стоит у школьного забора. Но это не та Варя с сияющими глазами и розовой курткой, которая бежала через пустырь, прижимая к груди пакет с кормом. Её взгляд опущен вниз. Она сутулится, стараясь занимать как меньше места, стать незаметной, невидимой. Розовая куртка давно мала, но другой нет. Рукава протёрлись, на локтях — заплатки. Она больше не мечтает. Не верит. Не ждёт.

Рядом — Васька, теперь главный в их компании, и его прихвостни — двое парней с такими же пустыми, холодными глазами. Они пинают жестянку, громко смеются, плюют на асфальт. Васька вырос, раздался в плечах, его голос стал ниже и грубее. В его глазах больше нет даже той детской злобы — только скука. Скука существа, которому всё дозволено и которому уже ничего не интересно.

— Вась, глянь! Шакал у баков! — кричит один из пацанов, указывая на Арнольда, свернувшегося у мусорного контейнера. — Давай загоним! Как тогда, помнишь? Как того кота у школы!

Варечка вздрагивает. Она тоже смотрит на Арнольда. Старое тепло на мгновение колет где-то глубоко внутри — воспоминание о руке, гладящей жёсткую шерсть, о золотых глазах, полных доверия, о тихом мурлыканье Мурки и радостном вилянии Лайлачкиного хвоста. Но тепло тут же гаснет, задавленное страхом — липким, удушливым, вездесущим. Она боится. Боится Васьки. Боится стать изгоем. Боится, что её снова увидят с «бродячей заразой» и донесут матери. Боится, что их выселят из квартиры, что она останется на улице, как те, кого она когда-то пыталась спасти.

Она отворачивается.

— Не моё дело… — шепчет она себе под нос, но голос дрожит, срывается. — Всё равно одна тварь… Все они — твари…

Она учится равнодушию. Это выживание. Так учат в школе, так говорят по телевизору, так шепчут соседи в подъезде. Вечером она придёт домой, сядет за уроки и даже не вспомнит о псе у баков. Или почти не вспомнит. Только ночью, когда уснёт, ей иногда будет сниться сон: тёплые руки, зелёные глаза, старая котельная и обещание, которое она не сдержала. Она будет просыпаться в холодном поту и долго смотреть в потолок, где трещины больше не складываются ни в какие узоры. А потом снова засыпать. Потому что что ещё остаётся?

Старик Никифор сидит у окна своей холодной квартиры. За ним следят. После истории с Муркой его назвали «пособником паразитов» — кличка прилипла, как грязь, и не отмывается. Соседи шарахаются, когда он выходит в подъезд, прижимаются к стенам, отворачиваются. Дети кричат вслед гадости, а их родители не останавливают их — иногда даже усмехаются. Однажды кто-то нацарапал на его двери слово «крыса». Он не стал стирать. Зачем?

Он смотрит на пустые тряпки у мёртвой буржуйки — той самой, которую давно не топят, потому что дрова дороги, а помощи ждать неоткуда. Печка стоит холодная, как надгробный камень. На ней — пустое блюдце, в котором когда-то была еда для Мурки. Теперь там только пыль.

Даже память о мурлыканье стёрлась, как старая фотография, выцветшая на солнце. Он помнит, что когда-то здесь было тепло. Помнит, что кто-то тёрся о его валенки и заглядывал в глаза с доверием. Но лица уже не разобрать, и голос не вспомнить. Только смутное ощущение потери, которое не проходит ни днём, ни ночью.

Его лицо — каменная маска. Душа умерла раньше тела. Он больше не роняет хлеб. Не для кого.

Иногда он протягивает дрожащую руку к пустому месту, где когда-то лежала Мурка, и гладит воздух. Пальцы сжимаются в кулак. Он отдёргивает руку и долго смотрит в стену, где обои отклеились и свисают серыми лохмотьями. Он ждёт. Сам не зная чего. Может быть, конца. Может быть, чуда. Но чудес не бывает. Он уже знает.