Аника Энель и ключ к бессмертию

Глава 2. Перерождение

Лёгкие наполнились воздухом, и она почувствовала своё новое тело — маленькое, беспомощное, чужое. На неё смотрели карие глаза женщины, в которых читалась усталость, боль и только потом — радость.

— Какая она красивая! — произнесла женщина. Её русые волосы впечатались в память. Рядом появился мужчина, сдержанно улыбнулся. — Мы назовём её Настенькой.

Настя. Новое имя. Аника запомнила его, но пока не приняла. Она вообще ничего не могла принять в этом новом теле — ни его слабости, ни его зависимости, ни того, что она снова плачет, когда хочет есть, и не может сказать ни слова.

Роды были тяжёлыми. Аника поняла это не по словам — она слышала обрывки разговоров медсестёр, когда те думали, что младенец спит. Кровопотеря. Угроза. Врачи боролись за мать так же, как за неё. Женщина, которую теперь следовало называть мамой, осталась жива.

Первые дни слились в однообразную плёнку. Свет. Тьма. Голод — сытость. Тёплые руки — холодная клеёнка. Аника не плакала без причины. Она поняла рано: если заплакать, придут, накормят, возьмут на руки. Это был единственный способ общения, который у неё был. Простой, животный расчёт новорождённого, в котором, однако, жило сознание взрослого человека.

Выход из родильного дома Аника запомнила холодом. Ранняя осень в Ленинграде. Сырость проникала сквозь пелёнки, и девочка, закутанная в несколько слоёв одежды, чувствовала, как воздух обжигает лицо. Отец нёс её на руках — неловко, боясь сжать слишком сильно. От него пахло табаком и чем-то ещё — дешёвым одеколоном «Шипр», который Аника запомнит на всю эту жизнь.

Квартира оказалась старой. Не то чтобы бедной, но — обжитой по-советски. Высокий потолок, который когда-то был красивым, а теперь нуждался в побелке. Тяжёлые шторы на окнах, собиравшие пыль. Мебель из темного дерева — массивная, неудобная, добротная. На стенах — ковры. В углу — старый телевизор в полированном корпусе.

Аника, конечно, не могла ходить, но она смотрела. Впитывала. Запоминала.

Первые месяцы она почти ничего не делала, кроме как лежала в кроватке и слушала. Разговоры родителей за стенкой. Шум проезжающих машин за окном. Голоса соседей — их слышно было отчётливо, стены в сталинке были тонкими, несмотря на массивность.

Мать, которую звали Елена Петровна, вернулась на работу через три месяца. Это было время — конец восьмидесятых, женщины работали, даже если муж мог прокормить семью. «Независимость», — говорила мать. «Так надо», — говорил отец. Аника не понимала тогда — слишком мало знала об этой стране, но запомнила.

Няня появилась, когда Анике было полгода. Татьяна Ивановна — женщина лет пятидесяти, плотная, с короткой стрижкой и вечно влажными от стирки руками. Она не улыбалась без причины. Не сюсюкала. Она делала свою работу: мыла, стирала, гладила, варила кашу.

Аника наблюдала за ней с интересом антрополога. Татьяна Ивановна была из тех людей, которые не любят говорить о себе. Иногда по вечерам, когда в доме никого не было, она доставала из кармана халата маленькую фотографию — потрёпанную, выцветшую — и смотрела на неё. На фото был молодой мужчина в военной форме.

Аника не спрашивала. Она не могла говорить. Но она запомнила.

Годовалая Настя ходила плохо — шаталась, падала, снова вставала. В этом возрасте другие дети уже бегают, говорили врачи. «Позднее развитие», — ставили диагноз.

Аника знала правду. Она просто не торопилась. Ей нужно было привыкнуть к этому телу — к его весу, к его центру тяжести, к тому, как оно слушается (или не слушается). Она не ребёнок, который учится ходить от радости открытия мира. Она взрослый человек, который переучивается жить в сломанном механизме.

Это отнимало силы. Иногда она ловила себя на мысли, что хочет просто лежать и не двигаться. Но приходилось вставать.

К трём годам Аника говорила на двух языках: русском и французском. Родители благодарили за это няню, которая когда-то училась в институте иностранных языков. Татьяна Ивановна действительно знала французский — со старым произношением, с грамматическими ошибками, но достаточно, чтобы ребёнок мог запомнить слова и конструкции.

Правда была в другом. Аника вспоминала французский. Как и многое другое. Но здесь, в этой жизни, она быстро поняла: нельзя показывать всё сразу. Нормальный ребёнок не может говорить на двух языках в три года без акцента.

— Вундеркинд, — сказала соседка сверху, когда мать похвасталась успехами дочери.
— Талант, — согласилась другая.

Аника молчала. Она научилась молчать рано. Молчать — и слушать.

В четыре года она уже хорошо понимала, кто есть кто в этой стране. По телевизору показывали перестройку. Горбачёв с пятном на лбу. Очереди за чем-то, чего нет в магазинах. Пустые полки и длинные вереницы людей — в пальто, в платках, в телогрейках.

Аника смотрела на это с холодным любопытством. Её первая Франция была другой. Богатой. Сытой. С круассанами и шоколадом по утрам.

Здесь пахло дешёвой колбасой и ещё чем-то — мышами, что ли, — с кухни.

Мать работала инженером на заводе. Отец — дипломатом в МИД. Это давало некоторые привилегии: импортные вещи, которые нельзя было купить в обычных магазинах, иногда поездки за границу. Но даже в такой семье Аника чувствовала: люди вокруг живут бедно.