Анисовая звезда

Глава 1. В которой зима берет свою дань

Смерть входила в Новгород первыми санями.

Не та смерть, что является с косой под монашеским клобуком, а простая, морозная — въезжала в распахнутые ворота на розвальнях, запряженных парой низкорослых, заиндевелых лошаденок. Лошади всхрапывали, от морд их валил пар, смешиваясь с дымом сотен печей, окутавшим город удушливым саваном. Евдокия Алексеевна, в девичестве Хитрово, одетая в тяжелую, негнущуюся на морозе соболью шубу, смотрела на эту встречу из маленького слюдяного оконца возка. Зима 1652 года лютовала так, будто Господь решил заморозить саму память о недавнем бунте. Но память не замерзала.

Отец, боярин Алексей Севастьянович, ехавший впереди в окружении стрельцов, даже не обернулся. Для него эти похороны были досадной помехой на пути к Детинцу, к воеводской избе, к тяжелой, предательски скользкой власти, которую ему сунули в руки, как смердящий тулуп. «Усмирить, не казня без розыска, но и жалости не давая», — таков был наказ государя, переданный шепотом в Грановитой палате. И вот теперь, вместо каравая хлеба-соли, их встречал мертвец. Простой посадский, убитый в ночной стычке царскими людьми за день до их приезда.

«Дурная примета, — подумала Евдокия, поправляя тяжелый, крытый алым сукном рукав. — Мертвец на пороге — хозяина вон».

Но страх она отогнала. Ей, воспитанной в московских теремах на историях о литовских набегах и сожженных городах, страх был непозволительной роскошью. Она высунулась из возка, игнорируя злобный шепот мамки, и вдохнула воздух, который обжег легкие не хуже крепкого вина. Он пах смолой, рыбой, мокрой овчиной и чем-то терпким, тревожным — тем, чем пахнет толпа, еще не забывшая вкус своей крови.

Их взгляды столкнулись именно в этот момент. Сквозь морозный пар и унылый звон похоронного колокола.

Он стоял во главе процессии. Не поп, не обнищавший купец, не юродивый. Высокий, в накинутом поверх плеч сермяжном зипуне, с которого еще не выбили пыль уличных баррикад. Черная, не по погоде короткая борода, перебитый нос, выдававший былую стрелецкую косточку, и руки. Такие руки Евдокия видела лишь у кузнецов в отцовской вотчине — огромные, в каменных мозолях, способные и лошадь остановить, и хребет врагу переломить. Но пугали не руки. Пугали глаза — серые, как волховский лед в марте, и в этот миг в них стояла такая бездна горя, смешанного с яростью, что у Евдокии перехватило дыхание.

Он не смотрел на боярина. Он смотрел на нее.

Толпа за его спиной зароптала. Люди в драных треухах и латаных-перелатаных кафтанах узнали возок нового воеводы. Узнали герб с единорогом на дверце. Воевода Хитрово славился тем, что рубил с плеча. И вот он здесь, а их, новгородских, хоронят с пробитой головой. Воздух накалился. Кто-то выкрикнул хрипло, по-петушиному: «Гляди, Акинфий Ипатич, змеиное кодло, на нашу беду, ползет!».

Акинфий. Так вот ты какой, вождь голодных и обиженных.

Он медленно поднял руку. И гул стих. Сразу. Как обрубили топором. В этом простом, властном жесте было величие, какого Евдокия не видела ни у одного московского князя. Он не кланялся. Не ломал шапку. Он просто стоял и смотрел, как сани с покойником разъезжаются с царским обозом в тесной, зажатой сугробами улице.

Мамка дернула Евдокию за полу, втаскивая обратно вглубь возка, на подушки, гретые медной грелкой.
— Сиди, матушка, упаси Бог! Сглазят! Ишь, глазища-то бесстыжие, как у татя!

Но Евдокия не могла отвести взгляда. Она чувствовала, как румянец, против воли, ползет по щекам, прожигая кожу сквозь слой белил. Это был не стыд. Это был гнев. Гнев на отца за то, что он привез ее сюда, как пешку. Гнев на московского жениха, дьяка Зеркалова, чей образ — образ желчного, пахнущего лампадным маслом старика — стоял перед ней иконой болезни. И гнев на этого Акинфия, посмевшего смотреть на боярышню, как на равную, да еще и с немым укором, будто это она убила того мужика в санях.

Их возки поравнялись. Совсем близко. Ей стало слышно, как потрескивают свечи в руках провожающих.

— И тебя похоронят здесь, боярышня, — негромко, почти беззвучно, одними губами произнес Акинфий, когда возок поравнялся с ним. Ветер донес его слова так четко, будто он сказал их ей на ухо. — Заживо. В вашей московской роскоши и вранье.

Она вздрогнула. Не от страха — от дерзости. Ее пальцы, затянутые в расшитые жемчугом рукавицы, сжались в кулак. Ей полагалось оскорбиться, закричать, позвать стражу. Вместо этого она вдруг подалась вперед и ответила так же тихо, зная, что он услышит:

— А тебя похоронят первым, если не научишься смотреть в землю, когда проезжает государева воля.

В его серых глазах промелькнуло что-то похожее на изумление. А потом — опасная, кривая усмешка. Не веселая, а горькая, как полынь. Он не ответил. Только чуть ниже надвинул треух и пошел дальше, туда, где мерзлая земля ждала своего покойника.

Лошади дернули. Возок, скрипя, покатил к Детинцу, увозя Евдокию в новую жизнь, которая пахла ладаном, кровью и этой странной, страшной усмешкой.

Всю оставшуюся дорогу мамка причитала о порченых и лихих людях. Отец впереди расправлял плечи, готовясь к тяжелому разговору с посадскими старостами.

А Евдокия думала о словах бунтовщика. О том, что ее действительно хоронят заживо — в этом тереме, в этом диком краю, в готовящемся браке с человеком, которого она видела лишь раз и который взглядом раздевал ее донага, оценивая породу, как купцы оценивают рысака.

И еще она думала о том, что впервые за долгие годы кто-то посмел не бояться ее, не льстить, а бросить правду в лицо. И от этого чувства внутри, под тугой шнуровкой, рождалась не обида. Рождался дикий, неуправляемый зной.

Мороз крепчал. Где-то далеко заунывно запели псалтырь по усопшему.

Первая страница их войны была написана. И не на пергаменте — на ломком весеннем льду.