Анна, лес и дом на холме

Глава 4

Слишком долгая ночь. Наверное, самая долгая в её жизни.

Анна стоит у забора собственного дома и проклинает себя за слабость, которую показывала там, при Миттере. И чего это ты, Аннушка, сопли развесила? Это потому что Ритка… её лицо… смерть же. Смерть! Ну и что? Кругом она, потому что люди – это дети, а дети никогда не понимают, что творят. Ничего, справишься, ты же Аннушка… Аннушка, которая ломала носы мальчишкам, которая послала учителя по физкультуре, а в одиннадцатом классе дала по яйцам молодому химику, который пытался прижать тебя в подсобке с пробирками и реагентами. Ты же эта самая Аннушка, верно? Та самая Аннушка, которую знает вся шпана и все местные бандюки…

Мысли её текут медленно, как кисель, и Анна не сразу замечает, что в окне её дома горит свет. Небо ещё тёмное, но за лесом уже набухла  светлая полоска восходящего солнца. Значит, сейчас четыре утра, - думает Анна и не понимает, зачем в доме горит свет? Отец приехал с вахты? Глупости. Когда отец заявляется, свет никто не включает, и только в маминой комнате до самых петухов скрипит кровать.

Анна вспоминает это, закусывает губу и гонит прочь такие мысли. Она и не помнит, как выглядит отец – он всегда работает, приносит деньги и сваливает на свои вахты.

Анна понимает, что идти через калитку – это наделать много шума, а шума ей как раз и не нужно. К тому же, глупые свиньи и куры начнут хрюкать да кудахтать, когда услышат скрип калитки. Мама выйдет на крыльцо и спросит, где она была, и тогда Анна точно не сможет придумать хорошую отмазку. Мама сразу поймёт, что случился очередной припадок,  и уже завтра они будут сидеть у лысого доктора. Анна не может вспомнить его лицо. Да и сами приёмы в белом… или сером … кабинете кажутся расплывчатыми картинками.

- Сумасшедшая, - шепчет Анна. – Больная на голову, тебе и впрямь бы в больницу с психами!

Она перелезает через забор. Пеньюар за ночь превратился в рваную тряпку, и Анна стыдится своего вида, когда представляет, что мама может её сейчас увидеть. Точно подумает, что я ненормальная, и что бродила ночью по мужикам в таком-то виде! Чёрт…

Свет горит во всех трёх окнах, на кухне и комнатах. Свет ложится мягким покрывалом на ухоженные грядки, где нет ни единого сорняка, где ровными линиями из земли торчат перья морковки, зелёного лука, сельдерея и кустики картофеля.

Анна ползёт меж грядок, словно боец по окопу.

- Это уже совсем… - шепчет Анна. – Добраться бы…

Отец, ещё до рождения Анны, переделал старый чердак в уютную комнату – с большим окном, паркетом и мягкой кроватью.

Анна пригибается и скользит вдоль стены. А потом замирает, закрывает глаза, сжимает кулаки. Её ноги напрягаются, икра пульсирует, а бедро и ягодицы немеют от напряжения. Анна падает на колени под окном и слушает.

- …где она?

- Спит! Вы время видели?

Первый голос – ржавый скрип Бамутова, местного участкового. Второй – мамы.

- Как будто разговор не о твоей дочери, Ольга, - снова голос Бамутова. – Драки, попойки, местная шпана. С такой компанией когда ей спать?

Он смеётся, и Анна напрягается ещё сильнее, от злости зубы стучат друг о друга.

- Только хамить и можешь, Толя!

Маме не нравится Бамутов, но она боится его. И Анна слышит, что мама держится очень стойко, хотя голос её дрожит.

- Так, всё же – где Анечка?

«Анечка». Этот кривоногий никогда не утирал слюны с подбородка, когда видел Анну. Мерзкий, кучерявый, в серой рубахе с погонами, подмышками которой всегда темнеют круги пота.

- Спит она! – мама раздражается ещё сильнее.

Анна собирает длинный волос в охапку и скручивает его в хвост. Ну, скотина…

Она крадётся к крыльцу, и замирает. Нужно ли? В таком виде, в порванном пеньюаре! Так только хуже сделаю же! Но его голос, его тихий тон… он чувствует себя местным богом, как будто все трясутся и тяжело дышат в его маленьких кривых пальчиках… Бамутов!

- …дом на пригорке.

Анна прислушивается, приникает ухом к двери.

- Кто-то пытался сжечь его полчаса назад, - говорит Бамутов. – Я патрулировал улицы… и увидел огонь… это явно поджёг…

Некоторые слова Бамутова теряются, когда он начинает говорить хриплым шёпотом.

- Причём тут Аня? – мама почти кричит. – Ты не пройдёшь, Толя!

- Я могу пройти где угодно!

Анна не выдерживает. Ноги сами собой распрямляются, они лёгкие и несут её в дом. В коридоре она на ходу срывает со старой вешалки длинную вязаную кофту. Мама ходит в ней только зимой, когда кормит скотину и носит в дом дрова. Анна успевает натянуть её поверх пеньюара, запахнуться так, что из-под плотной ткани кофты торчат только её грязные босые ноги. Так она и появляется в гостиной.

Мама открывает рот и не может оторвать взгляда от дочери. Мама стоит перед диваном, на котором сидит Бамутов. Он в форме, он в брюках и не разулся. Он топчет чёрными уставными туфлями по ковру, он оставляет на ковре комья грязи. Он кинул фуражку рядом с собой на диван, и его нестриженые рыжие волосы торчат в разные стороны, похожие на огненный взрыв. Он сложил длинные тонкие руки на кривых тонких ногах. Он худощав, поэтому большой кадык выпирает и будто вот-вот может порвать кожу на горле. Толстые губы расходятся в улыбке, когда Бамутов видит Анну, а невыразительные глаза, глаза которых будто и нет, цепляются за голые грязные ноги и царапины на них.