Анна, лес и дом на холме

Глава 5

Сегодня болит голова. Возможно, причиной тому бухающие станки, лязгающие молотки и дизельные генераторы, мерно гудящие за тонкими стенами кабинета. Но, наверное, всё же, потому что не выспалась.

Станки и молотки – к ним она привыкла. Завод в посёлке был всегда. До её рождения… и будет после. Станки и молотки, дизельные генераторы. Весь посёлок трудится на этом заводе, ну или почти весь. Всем находится работа, и по бесконечным тесным коридорам снуют люди. Чтобы разойтись в этом коридоре с кем-нибудь, приходится либо прижиматься к пыльной стене, либо тереться друг о друга синими рабочими халатами. Анна предпочитает пыльную стену.

Мужчины на заводе сильные, у них закатаны рукава, мускулистые предплечья по локти измазаны блестящим мазутом. Они вечно держат в руке что-то: ключ, шланг, цепь, трубу… они вечно чем-то заняты. С ними тяжело говорить, потому что каждый знает норму, которую должен выполнить, чтобы получить хорошую зарплату.

Женщины прячут волосы под косынками, чтобы не мешали работе и для безопасности, потому что барабаны в станках очень быстрые. Если длинный волос попадёт в барабан, то может случиться беда. Такое уже бывало. Женщины молчаливые и гордые. С ними тоже тяжело говорить, потому что и они знают норму.

Анна сидит в тесном кабинете и сортирует бумаги. Это бумаги с цифрами, но цифры ей не нужны, ими занималась Ритка.

Каждая мысль, каждое воспоминание о белом спящем лице заставляют Анну злиться и дрожать. Противное волнение скребёт душу. Что там? Что они скажут? Отчего она умерла?

Анна не может сидеть на месте, и злится ещё больше.

Никто не говорит о Ритке, не вспоминает, что главный бухгалтер не пришёл на работу. Наверное, замяли, как обычно. Анна думает, что вряд ли досидит до конца рабочего дня. Может, отпроситься у начальника?

Ей нельзя говорить, что она была там. Совсем нельзя. Бамутову только того и нужно. Что за глупости?

- Ты сегодня какая-то растеряшка, - улыбается Танечка. – Вот Мурзина к Анипову положила. Будь внимательнее, крошка.

Мало есть на свете людей, которых Анне хочется задушить. Танечка – одна из них. Смуглая брюнетка с волнистыми чёрными волосами и заметной родинкой на верхней губе. Глаза Танечки – блестящие камни, вставленные искусным мастером в каменное лицо. Анне иногда казалось, что можно взять нож и выковырять их оттуда. Глаза-камни упадут на ладонь, а Танечка продолжит говорить, ходить и улыбаться. Сквозь глазницы можно будет видеть шестерни и микросхемы, ползающих пауков, поселившихся механизме.

- И видок у тебя помятенький, - говорит Танечка.

Она улыбается и не смотрит на Анну. Она раскладывает бесконечные бумаги по стопкам. Мурзина к Мурзину. Анипова к Анипову. Ошибаться нельзя. Просто потому что… нельзя.

- Не выспалась.

- Ах, тот бандит с красивым лицом! – томно вздыхает Танечка. – Перед таким сложно устоять.

У Танечка постоянно новый парень. Эти парни (которых никто не видел) постоянно из города…

Анна молчит. Пусть эта сука перемелет в голове информацию. Смуглое лицо Танечки вечно будто улыбается. Губы у неё тонкие, но аккуратные, и эта родинка на верхней губе… Анна думает, что некоторые люди живут совсем не там, где им нужно жить. Место Танечки в маленьком приморском городке. Она должна танцевать в портовом баре, или петь, стреляя глазками-камнями в заезжающих моряков, а потом выбирать себе самого красивого и крепкого, чтобы провести с ним ночь. И так постоянно. Новые корабли в порту, новая песня или танец, новый мужчина. Как же тесно ей, наверное, в этом посёлке, в этом маленьком кабинете, за стенами которого вечно работает дизельный двигатель. Наверное, от этого Танечка такая злая. Точно, злая, Анна знает это, и то, что за вечной улыбкой скрывается ненависть ко всему на свете. Потому что её место не здесь.

- Мой вчера тоже заезжал. Эти бессонные ночи, знаешь ли… Хорошо-то как!

Она закатывает глаза. Она довольна собой, жизнью и даже, кажется, этими дизельными двигателями и лязгающими станками. Анне тошно.

Кое-как ей удалось отпроситься у начальника. Анна быстро переоделась из рабочего зелёного халата в джинсы и футболку. Сидеть в бетонной коробке с зелёными стенами в такой день – как нарочно влезть в сжимающееся пространство.

Ей хочется смыть с себя металлический привкус завода, взгляд каменных глаз Танечки, звуки станков и двигателей. Голова идёт кругом, и Анне нужно знать, что там с Риткой. Может, жива? Может, всё это был глупый сон? Но… нет. Анна с трудом помнит лицо начальника и то, как отпрашивалась у него десять минут назад. Но бледное лицо мёртвой подруги она помнит так же хорошо, как видит сейчас перед собой асфальтированную улицу, низкие магазинчики с древними выцветшими вывесками, старые автомобили, которые тарахтят и ползут по дороге влево и вправо.

Ей кажется, что посёлок размыт, он такой прозрачный, будто под водой, и Анна понимает, что это снова голова даёт сбои. Сколько продолжаются эти припадки? Давно. Только в последнее время всё хуже и хуже – и это очевидно. Доктор, лица которого Анна не помнит, говорил, что это не шутки. Однако же, сама Анна привыкла беспокоиться, когда рана или болит или есть кровь. Как сломанный нос в драке с мальчишками из соседнего двора, как распоротая арматурой нога на старом зернохранилище… Если не болит – что тогда не в порядке? Доктор сказал, что с её головой всё хуже, но Анна не верит в это.