Анна, лес и дом на холме

Глава 6

Она идёт Левшину, потому что он всегда слушает, и слушает внимательно. Он старый, но не гордится старостью, как даром. Он мудр в умении слушать.

Левшин – бывший учитель истории. Как-то так вышло, что он один понимал Анну. Эту девчонку в драных джинсах, в грязных кроссовках, в кофте или футболке и с бейсболкой на голове. Левшин понимал её разбитый нос или царапину на щеке после очередной драки. Левшин понимал синяк, или растрёпанные волосы, понимал её подростковое рычанье, её ругань с учителями и её потасовки. Как-то Анна подралась на уроке с толстой дылдой Катькой-коровихой из-за пустяка. Левшин долго разнимал их, оттаскивал Анну за локти, но Катька резко махнула ногой и попала растоптанной туфлёй Анне в нос. Нос сломался, было много крови, и Левшин возил Анну в город на своей старой машине. Анна не помнит города, но помнит Александра Анатольевича Левшина – высокого, крепкого, с волосатыми руками и кучерявыми рано поседевшими волосами. Как он сидел за рулём и рассказывал ей истории о том, как тоже дрался, когда был молод.

 Левшин будто всегда ждал, когда появится кто-то молодой, который перестанет воспринимать его, как учителя. Для Анны не существовало возраста. Все были детьми, большими или маленькими, поэтому она говорила с Левшиным, как с другом. И, в один незаметный момент, он им стал.

В последнее время Левшин приболел, и ему становилось всё хуже. Анна уговаривала его поехать в городскую больницу, и он вроде соглашался, но никуда так и не ездил вот уже два месяца. Только всё чах и чах.

Он глотал таблетки, которые сам себе прописал. Мазал мазью ноющие суставы и спину. Он парил ноги и пил травы, которые собирал в огороде, но Анна видела, как лицо его сереет и сохнет, как сброшенный с ветви лист, и превращается в бурый череп.

Посёлок светел и пуст, потому что все ещё на заводе. Анна старается не показываться на больших улицах, чтобы никто не видел, как она бродит посреди рабочего дня и бедельничает. Посёлок скрыт светлым небом, но не голубым, а именно светлым, почти белесым.

Где-то светит солнце, и вокруг посёлка, кольцом сжался лес. Анна не помнит, где выход отсюда, и по какой дороге ехать, чтобы попасть к врачам, к Танечкиному хахалю, к папе. Всю жизнь здесь, даже не верится. И в голове – только обрывки ярких воспоминаний. Лес, река, драки с парнями, и тело Кешки, которое ударяется о землю и застывает, распадается на пепел, остаётся навеки в саду, остаётся частью грязной земли.

Анна по привычке ищет взглядом пригорок, который постоянно на виду. Из какой бы точки посёлка она не смотрела – всегда этот пригорок, чёрный дом и хлам во дворе. И хлам постоянно нелепый, ненужный. Детский трёхколёсный велосипед, женское платье на бельевой верёвке, бита для лапты в углу, куча навоза, горшки с яркими и пушистыми цветами у крыльца, воткнутый в забор пожарный топорик, валяющееся у забора огородное чучело, надетый на что-то и скрывающий это что-то холщовый мешок, ржавая машина без колёс и с мигающими по ночам фарами, гора детских игрушек, полное мутной воды ведро, ржавый нож рядом с точильным камнем…

Анна пробирается по самым дальним и грязным улицам, она ловит себя на мысли, что вновь прячется. Дороги здесь полны глубоких ям с лужами в них, которые похожи на кофе с молоком. И когда это был дождь? – вспоминает Анна и не может вспомнить. Дождя вроде и не было, но лужи здесь не высыхают.

Вдалеке белеет здание администрации. Очень старое здание, каменное, покрытое цементом и выбеленное. Правда, выбеленное много лет назад, поэтому кое-где виднеются рыжие сырые кляксы, похожие на увеличенные под микроскопом бактерии. Да и цемент в некоторых местах отвалился. Два этажа, а на треугольной крыше – развевается бесцветный потрёпанный флаг, на треугольной крыше криво написано: «Построим…. будущее!». Какое именно будущее хотели построить, знало только время, которое и сгрызло слово, будто насмехаясь над остальными.

Анна упирается в забор. Он серый, обычный, старый, доски покрыты корочкой мха. За забором – полынь и плющ, два любовника, которые сплелись в объятиях, в удушающих и смертельных объятиях.

У забора сидит дед. У него нет ног – по самые колена. Он одет тепло, хотя лето. Он одет в фуфайку, ватные штаны и драную шапку-ушанку. Он пахнет навозом и порохом, будто выполз из грязного окопа, будто его обстреливали танки. Его лицо скрывается в седой густой бороде. Видны только глазки – паучьи пуговки и толстый блестящий нос. Когда он говорит, в седой бороде открывается скользкая чёрная дыра, в которой одиноко торчит единственный гнилой зуб.

- …и с утёса – шмыг! – говорит дед. – О воду плашмя, да погребла молоденькая по теченьицу! Убилась об воду, косточки поломала, так и говорили! И с чего? Всё любовь проклятая, мать её! Глупенькая, молоденькая!

Взгляд деда пустой, взгляд мимо времени и пространства. Анна помнит, что его обзывают Рободед. Он давно свихнулся и любит говорить, говорить со всеми, с забором, с собаками, с тараканами, которые сыплются из его карманов и сам с собою.

- Можно мне тут пройти, через забор? – спрашивает Анна.

В полыни и плюще утопает дом Рободеда. Видна только крыша и чёрный чердак с оторванной дверцей.

- А ещё был… Мальчишка, маленький совсем…  Котят ловил и на старом зернохранилище вешал их, представляешь? Вешал, за шею и смотрел, как они дохнут, как скотинка помирает смотрел! Нравилось ему, душегубу. Знаешь?! Он же тут живёт, в посёлке. Живёт, зараза… Постой? Или уже не живёт? Заплутал в себе я что-то…