Анна, лес и дом на холме

Глава 7

- Инжир. Помните же Инжира? Такой длинный, с жидкими волосами, со мной в классе учился! Конечно, помните, вы же всё помните. Он тоже… Разве бывает такое? Ритка, потом Инжир! Легли спать и… Я думала, что такое только со стариками бывает, но Инжир и Ритка же совсем молодые ещё! Понимаете?

                Анна зловеще шепчет:

                - Это не просто так! Я ещё когда к Ритке вчера пришла ночью, сразу поняла, что там кто-то был, до меня. Дверь эта открытая, и свет не горит, хотя Ритка знатная ссыкуха, честное слово! Она не могла без света уснуть, где-нибудь да оставляла его. И потом, такое ощущение, что кто-то смотрел за мной, что не одна я там была. Не просто, верно? Этот Инжир – Колька Отцов, он инженером был, поэтому кличка – Инжир! Всё мечтал машину на биотопливе построить, и вроде какие-то штуки у него выходили, местная газета даже писала про него! Типа талант, понимаете? А ещё он старое зернохранилище сжёг, и от хранилища только железяки остались… Это в детстве, давно.

Анна задумывается. Снова в детстве, снова пакость. Дети… разве с них что спросишь? Они же не взрослые, не понимают ничего. А взрослые чем лучше? Будто никакой взрослый по случайности дома не жёг? И чем же мы все отличаемся?

Дом Левшина – это одна широкая комната, в которой помещается сразу всё – и кухня из дерева, и письменный стол с книгами, и кровать. На кровати лежит Левшин. Он давно вышел на пенсию, хотя многие учителя, гораздо старше его, ещё работают.

Анна сидит на табуретке перед его кроватью. И кровать и табурет сделаны грубо и вручную. Мягкий уличный свет врывается в единственное окно, и кругом пляшут пылинки, зажжённые этим светом.

- И Восьмого, полицейского этого нового, не зря прислали. Он точно из города, по нему видно, другой совсем. Ярче, что ли, как нарисованный, а все вокруг тусклые и серые.

Левшин улыбается сухими губами, и Анна почему-то смущается. Она слышит свой мягкий нежный голос и чувствует стыд. Чего это?

- Чего это? – повторяет она.

Левшин – лысый, кожа его лица бурая, с пигментными пятнами. Лицо у него самое простое, совсем незапоминающееся. Глаза впалые и жёлтые – последствия врождённой болезни печени, с которой учитель борется всю жизнь.

- Конечно, дорогая, ты не сможешь усидеть на заднице, правда? Натура твоя такая, - говорит Левшин грубым басом. – Даже отговаривать паскуду не стану.

Он улыбается.

- Это моя подруга! Как же мне быть?

- Ты не там преступников и зло ищешь. Бамутов этот, бздун гнойный, - его бойся! Он тот ещё бес, - говорит Левшин.

Анна прикрывает глаза и кивает.

- Да, знаю. Он давно повод ищет, чтобы меня того. И чего я сделала ему? Ну, пакостила в молодости, а дальше что?

 - А сейчас не пакостишь?

Левшин щурит глаза и смотрит на неё.

- Да разве то пакости? – удивляется Анна. – Шалости мелкие. Работу нашла себе, пить почти перестала, из бандюков только с Миттером трусь, и то, потому что он прилип и не отлипает, таскается везде, как собачка! Но я не об этом! Они умерли. Умерли!

Анна округляет глаза, будто каждый раз осознаёт и понимает это впервые.

- Зло не там, - говорит Левшин отцовским тоном, тоном грусти и печали. – Как твои припадки?

- Ну их!

Анна вскакивает и кружит по комнате, загибая пальцы:

- Сначала Ритка, потом Инжир… - она останавливается и теребит косу. – Или все разом?

А Левшин продолжает, не слушая её:

- Бамутов, припадки, Миттер этот сраный, совсем непонятный! Тебе бы уехать отсюда.

Анна снова садится, нагибается над кроватью, чувствует запах больничных бинтов и свежей крови. Такой запах частенько стелется по полю от леса. Её передёргивает, руки потеют.

- Куда уехать?

- В город, - спокойно отвечает Левшин.

- Мне вообще кажется, что за этим страшным лесом ничего нет!

Левшин снова улыбается.

- Страшным? Ты боишься его?

- А почему меня всегда тянет к нему? Как не припадок, так я перед ним на коленях, будто молюсь этому чёрному, скользкому… Страшному? Да! Это как же снова правильно вы сказанули! Да, себя я боюсь, припадков своих глупых, от этого и думаю всякую ерунду!

Анна так возбуждается, что не может усидеть на месте. Снова встает, снова принимается теребить косу, снова шепчет, тараторит, ступает по скрипящим деревянным доскам крепкими стройными ногами. Ногами в джинсах, в неказистых кроссовках со стёртой подошвой.

- Так что? – она останавливается и обращается к Левшину. – Может разве быть такая случайность? Сразу двое…

Левшин смотрит в окно, на свет, на белесое безоблачное небо, на небо, из которого будто откачали все соки, превратили в прозрачную плёнку.

- Не лезь в это, Анечка. Будь умницей, а не задницей, ясно?

- Ничего не ясно. Совсем ничего!

- Упрямая! – фыркает он. – Исчезнешь!