Анна, лес и дом на холме

Глава 10

Он крепко держит её руку, и Анна думает, как бы это не увидела мама, а то снова будет скандал.

- Ты таблетку выпей, это всё давление у тебя, - твердит он. – У меня такое бывает, рожа тоже потом белая… ой, лицо, то есть. Таблетку, хорошо?

- Ступай, Митя, мне пора, поздно уже, - устало говорит Анна.

Голова всё ещё кружится, сильно тошнит. В носу стоит запах жирного мяса, слегка подтухшего.

Ржавый детский велосипед, испачканное платье, переодетое чучело…

- Ты всё равно таблетку… - сопит Миттер. – Обещаешь мне?

- Обещаю, ступай!

Она вырывает руку из его крепких грубых пальцев, потому что сам бы он не смог сделать этого. Миттер неуклюже машет, кивает и быстро уходит, исчезает в ночи. Его шаги стихают сразу, словно и не было никого с ней рядом.

Анна открывает скрипучую калитку - забор дребезжит. Она шагает по тропинке. Она, почему-то, думает о загадочном Восьмом, и снова в груди всё дрожит и будто становится легче.

Анна открывает дверь, входит в коридор и натыкается на тяжёлые грязные башмаки у порога. Шнурки развязаны и небрежно раскинуты в разные стороны. Папа дома, папа вернулся с вахты, чтобы завтра рано утром снова уехать. Интересно, думает Анна, взять, да и не ложиться спать, чтобы проводить его? Вспомнить лицо, обнять…

Анна проходит в гостиную. По коже бегут мурашки, когда наверху слышится лёгкий скрип кровати и вполне себе различимые звуки страстной любви.

Нет, теперь она не сможет тут быть. Совсем!

Анна выходит на улицу, за двор, садится на лавку у забора. Это необычная ночь, потому что лес снова пульсирует, но припадка нет. Интересно, кто-нибудь ещё видит это? Анна смотрит, как в его глубинах, далеко за полем, вспыхивают и гаснут голубоватые лучи. Он дышит, он пульсирует, он жив. Теперь это просто так, будто было всегда. Анна не удивляется, и уверена, что больше никто не видит его жизненной пульсации.

Ей очень хочется узнать, что там  - за лесом. Анну всегда тянет за лес, постоянно, ей хочется вырваться отсюда, уехать в город, где не всё так мрачно. Где нет домов с тусклыми окнами, нет покатых крыш, чёрных чердаков, одинаковости, нет умирающих лачуг на окраинах, нет сухой травы летом, травы, которая поглощает всё старое и ржавое, обвивает и душит. Ей хочется видеть больше людей. Здесь люди словно сами собой помирают в этих домах на окраине. Ложатся на ржавые кровати с сеткой-рабицей и ждут, когда сухой плющ проберётся в дом, обовьёт их и растворит во времени, вместе с двором, с домом, с хламом, который некогда так много значил. Игрушки, санки, велосипеды, одежда, ржавые остовы машин – всё когда-то было, и было нужно, а теперь - просто хлам.

Анна видит в лесу великанов. Они стоят и смотрят. То друг на друга, то на посёлок, или прямо на неё. Они такие широкоплечие, коротконогие, с растёкшимися лицами-слизнями, с глазками точками, словно кто-то проткнул эти лица и оставил пустые глубокие отверстия величиной с пятак. И рты их такие длинные, что губы лежат на плечах.

Анна видит в лесу червей с человеческими лицами, и они постоянно смеются. Просто так, без повода. Она торчат из земли, как растения. Их лица одинаковы, глаза большие, навыкате.

Анна всегда боится того, что видит. Ведь её сразу увезут в больницу, если она расскажет о видениях.

В больницу. А больница – в городе. Может, стоит рассказать, что ты сумасшедшая? Тогда они увезут тебя. Понимаешь? Ты уедешь в город.

Но больницы пахнут мочой, а санитары-подростки будут пытаться познакомиться с ней. Они будут думать, что она – полоумная, но довольно симпатичная стройная девушка. Ей не хочется этого. Она не любит поцелуев, объятий и близости.

Снова голова вырастает на пустом месте. Сегодня она тусклая, и с серой кожи течёт вода. Мокрые волосы длиннее, чем вчера и стелются по тёмной земле, похожие на провода. Глаза прикрыты, и по синюшным векам расползаются фиолетовые вены-червяки; они шевелятся и дрожат, и кровь в них – перемёрзшая, с крупными ледяными кристаллами.

Бамутов сидит на пне, из которого бесконечным потоком выползают красные муравьи. Муравьи тонкой струйкой, струйкой, как ржавчина, утекают вглубь леса, где теперь не пульсирует отвратительный голубоватый свет. Бамутова тошнит от этого света.

- Этот новый тип… - говорит он. – Может всё попортить! Какого хрена он вообще припёрся сюда, а? Ты же всё знаешь, расскажи? Почему они мрут? Дохнут просто так!

Он крепко сжимает пистолет. Пальцы его белые, грязные, словно к лесу Бамутов шёл на четвереньках, загребая руками мокрую землю.

- Ведь они были моими, они были моими! – стонет он. – Как башка трещит! Я теперь нервничаю, и снова трещит голова, чёрт бы её…

Он плачет. Слёзы текут по красным щекам. Бамутов снимает фуражку и кладёт её на колено. Густые рыжие волосы, волосы, как рыбацкая леска, такие же твёрдые, встают дыбом от злости, боли и страха.

- Что делать, мама?

Бледный рот большой головы открывается, и она тянет слова:

- Снаачалооо нужшнооо подождать, а потом избавитьсяяяаа и от него! Он мешает! Мешает!

Голова пытается открыть глаза, но ничего не выходит. Они словно стали в тысячу раз тяжелее, чем обычно.