Анна, лес и дом на холме

Глава 11

Старое здание гостиницы – полуразрушенное, двухэтажное, из красного кирпича. Некоторые окна выбиты и на их месте тяжёлые чёрные квадраты, которые словно пульсируют и дрожат. Каждое окошко обрамлено кривой кладкой – окатанными камнями разного размера.

В окне, на первом этаже, горит свет. Этот свет яркий, он будто сложен из миллионов светлячков, живых и настоящих.

Единственная дверь в подъезд – металлическая, гладкая и чёрная, с круглой ручкой. Дверь наглухо закрыта и плотно прилегает к косякам, она вросла в стену тремя замками. Анна знает, что через дверь никак не попасть внутрь, но есть куча других путей.

Она подходит к окну, в котором свет и прислушивается. Работает телевизор – глухие звуки налипают на стену внутри и не проникают наружу. Окно на уровне Аниной макушки, и увидеть, что там происходит, можно только, если ухватиться руками за выступ и подтянуться. Но Анна не хочет подглядывать, ей нужно говорить с Восьмым, потому что он знает правду. Он знает, почему они умерли, а, может быть, знает гораздо больше.

Анна вся дрожит, когда представляет, как будет говорить с ним. Этот тип пришёл из города, этот типа ярче, он другой. Как много интересного можно узнать от него! Низ живота скручивает, теплеет, и Анна удивлённо пугается. Хочется улыбаться и бежать отсюда.

Беги, беги! Возможно, всё, что существовало до этого очень тускло, а его свет сожжёт тебя, глупая!

- Ничего, ты мне расскажешь!

Анна отходит чуть дальше от красной стены. Она смотрит на окно, потом нагибается и берёт с земли маленький камень. Анна замахивается, и слышит, как хлопает подъездная дверь – громко, дрожа изгибающимся металлом.

- Эй! Ты чего тут?

Это Танечка. Она в красном платье и в красных туфлях на шпильке. Её тонкие ровные ноги одеты в тесные и откровенные клетчатые чулки. Чёрные волосы ровными волнами лежат на плечах, волосы распущены и блестят, как нефть. Она совсем морская, совсем нездешняя, не для этого красного кирпича, не для длинных труб фабрики, не для заросших плющом окраин, не для одинаковых двухэтажных коттеджей. Шум прибоя, старый порт, моряки дружной толпой машут ей с отходящего от пристани корабля и поют песню, в которой благодарят Танечку за прекрасную ночь.

- Хулиганить вздумала? – Танечка смотрит на окно. – Этого не нужно.

Она хихикает и скрывается в темноте. Анна провожает её взглядом, а потом смотрит на окно и понимает, что во всём двухэтажном доме только оно цело и только в нём свет. Подъездная дверь скрипит и закрывается медленно, поэтому Анна в два ловких прыжка оказывается около неё и просовывает пальцы в щель.

В сыром подъезде пахнет краской, но стены совсем не крашены. В углу, под лестницей, как раз та самая краска, стремянка в извести, большое пластиковое ведро накрытое крышкой. Анна поднимается. Ей ничего не стоит понять, за какой из двух дверей поселили Восьмого.

Она быстро стучит и отходит. Она волнуется, даже как-то слишком, и не может понять себя. Укротить дрожь в коленях Анне тоже тяжело. Старая считалочка не помогает, песенка тоже, поэтому она нервничает. За дверью слышатся шаги.

На Восьмом всё те же джинсы  и рубаха. На нём – всё та же печаль, миндалевидные глаза и крепкое тело. Разве что теперь две верхние пуговицы расстёгнуты, и Анна пялится на его стройную шею и мышцы груди. На лице – небрежная щетина. Но глаза… Их словно обвели углём, они такие… они есть всегда, всегда были и будут.

- Здрасти, - говорит Анна.

Восьмой молчит и ждёт. В гостиной бормочет телевизор. Теперь голос диктора слышен хорошо, - снова что-то про катастрофу в горах.

Восьмой приподнимает бровь. Анна тяжело дышит, ей кажется, что грудь вот-вот выскочит из футболки вместе с сердцем. Анна чувствует жуткий дискомфорт из-за всего, особенно из-за груди, будто она выставляет её напоказ и пытается привлечь его внимание. Анна потеет, а потом неожиданно для себя проскальзывает под его плечом и оказывается в коридоре.

Она не разувается и пробегает в гостиную, она видит, что Восьмой спокойно закрывает дверь и спокойно развернувшись, смотрит на Анну.

- Я не могу терпеть, мне нужно знать! – быстро говорит она. – Только не выгоняйте!

Он разводит руками.

- Ты уже вошла, тогда добро пожаловать. Кроссовки бы сняла.

- Простите.

Анна нагибается, снимает кроссовки и застывает с ними посреди маленькой гостиной. Слева, на потрескавшейся тумбе стоит пузатый телевизор. Диктор рассказывает о том, что погибшие дети были лауреатами престижных премий «Будущее. Таких зовут вундеркиндами.

- Это куда? – спрашивает она и понимает, что вот-вот задохнётся.

Он протягивает руку и берёт из её холодных пальцев кроссовки. Потом проходит в коридор и аккуратно ставит их на тумбу. Восьмой возвращается. Анна всё ещё стоит посреди гостиной.

- Можно присесть, я сделаю чай, - говорит он: - Или тебе покрепче?

- Вы это… Бамутова меньше слушайте, он урод!

Анна краснеет, потому что так глупо выразилась и, наверное, теперь Восьмой точно убедился, что она – местное быдло и деревенская хабалка.

- Глупый он, в общем, - тихо говорит Анна и садится на жёсткую софу.