Анна, лес и дом на холме

Глава 12

Вчера он снова сидел на брёвнах. Была ночь, Анна медленно шла от Восьмого, а он сидел на брёвнах, натянув кепку на глаза. То ли Петя, то ли Паша. Рядом с брёвнами, в жёлтых опилках, лежал дворовой пёс, шерсть на котором висела слипшимися клочками. И снова ей захотелось подойти и спросить, почему он сидит тут? Почему посреди ночи, рядом со своим домом? Может, не пускают? Пьют или выгнали мальчишку, чтобы заниматься сексом? Или он сам ушёл, потому что не может больше терпеть того, что там происходит, за этим тусклым окном. Свет в нём горит, но плёнка сверху мешает разглядеть, зачем серые силуэты плавают в мутной грязно-жёлтой жиже, называемой светом.

Но она не смогла подойти. Она же не любит детей! Этот ей что?

Но он посмотрел на Анну, и она улыбнулась, помахала слабо, но помахала, а потом пошла прочь от красных брёвен.

- Ты чего вчера делала ночью у гостиницы? – спрашивает Анна у сидящей напротив Танечки.

Анна злится, но понимает, что Танечка тут не причём, просто в той гостинице живёт только Восьмой, и что она там?

Танечка смотрит на неё из-за большого компьютерного экрана и посмеивается, качает головой. Глупая сука! Портовая шлюха!

- Ты же говорила, что твой новый парень из города, так? – Анна не отступает, но сама себе кажется глупой.

Танечка снова смеётся и качает головой, как будто хочет, чтобы та отлетела и покатилась по полу, чему бы Анна была несказанно рада.

Но голова Танечки на месте. И на месте станки за стенами; станки, которые стучат и стучат. И двигатели на месте, и они постоянно работают, днём и ночью, в две смены. И Анна на месте, сидит за компьютером и выписывает всякие справки, заполняет автоматически поля. Ольхов, Литаев, Маменев… Имена и фамилии, паспортные данные, рост и вес. Справка должна быть полной. Никто и никогда не спрашивает, зачем нужны эти проклятые справки, справки, от которых тошнит к концу рабочего дня. Потом – печать, аккуратная стопка на столе, и стопку эту забирают два раза в день – в обед и вечером. Стопки справок забирает Тимка, - заместитель директора, в костюме, который больше ему на размер.

- Зачем вообще эти справки? – злится Анна.

- Без них – никак, - говорит Танечка.

Она клацает по клавиатуре, нежно и слащаво. Даже это клацанье раздражает Анну. Интересно, какой Танечка была в детстве? Но ответ приходит сам собой. Да ровно такой же, что и сейчас, потому что дети…

ЭТО ВЗРОСЛЫЕ МАЛЕНЬКОГО РОСТА.

ПОТОМУ ЧТО ИМ ПОЛОЖЕНО ПРИДУРЯТЬСЯ.

ПОТОМУ ЧТО ИХ МОЗГ ЕЩЁ НЕ ЗНАЕТ ВСЕГО, ЧТО МОЖНО НАТВОРИТЬ ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС.

ДЕТИ – ЭТО ВЗРОСЛЫЕ.

ПАКОСТИ РАСТУТ ВМЕСТЕ С ДЕТЬМИ.

Анна видит, как в графе фамилия напечатала «ррррррррррррррррррррррррррррр». Палец от злости влип в клавишу.

- Что там? Когда похороны, не знаешь? – спрашивает Танечка. – Я слышала, что наш морг столько трупов за раз не привык принимать, мощностей холодильников не хватает, представляешь?

Анна печатает в графе фамилия: «Пошла на х…, портовая шлюха!».

- Нехорошо это, - она не заткнётся. – Я читала, что трупные яды могут убить того, кто подышит ими. Нужно хоронить, нужно хоронить…

Голова раскалывается на две части. По крайней мере, Анне так кажется. Она снимает синий рабочий халат и вешает его в свою кабинку. Она стягивает косынку с волос, которые падают на голые плечи и грудь. Анна тянется к платью, но замирает и смотрит в зеркало.

Она привыкла к своей круглой груди, тонкой талии и широким (ей кажется, что слишком) бёдрам. Мама говорит, что её бёдра станут ещё шире, когда Анна родит. В доказательство мама показывает свои бёдра – тоже широкие. Но у мамы до сих пор тонкая талия, и Анна надеется, что гены оставят ей к старости хотя бы эту упругую талию. Чёрт с ними, с бёдрами, старость в любом случае что-нибудь заберёт. И Анна не против выглядеть к пятидесяти, как мама. Она с отвращением вспоминает стоны прошедшей ночью, и, почему-то, думает, что папе ужасно повезло.

Но теперь собственное обнажённое тело привлекает Анну в разы сильнее. Что с ним случилось? Секс её никогда не интересовал. Бердников был остолоп, но обходился с нею нежно, однако она совсем ничего не чувствовала. Ни его влажные поцелуи, ни сильные руки, ни крепкий член – ничто не приносило того удовольствия, о котором говорили знакомые. Чёрт побери, даже ботаничка Ритка, и та за свои три половых акта успела почувствовать оргазм и не ленилась об этом упоминать при каждом удобном случае.

Но теперь что-то изменилось. Анна долго смотрит на себя, трогает грудь, живот и лобок, изучает их, и они кажутся ей совсем необычными на ощупь, словно это не её мягкая кожа, неё её твёрдые соски, не её пушок на лобке, не её твёрдые бёдра. И этот бледный шрам на ноге, который сегодня чуть выше, чем вчера. Разве бывают живые, ползающие вверх и вниз шрамы? Она переминается и чувствует под голыми ступнями холодный пол. Разве это я? Такая холодная на ощупь и твёрдая, как кукла. Такая плавная? Вот это все они хотят трогать, лапать и целовать?

Анна щипает себя за сосок, хватает пальцами грудь и отпускает её. Она смотрит, как на белой коже остались красные продолговатые пятна, которые долго расходятся. Она проводит пальцами по лобку и чувствует нежную кожу. Там всё сухо и странно.