Анна, лес и дом на холме

Глава 14

- Я теперь совсем ничего не понимаю! Как будто все они умерли за то, что натворили страшное в детстве. Разве такое может быть? И где они? Почему не хоронят? Похоронить же нужно всё равно, как бы там ни было!

Она говорит и смотрит в окно. Там почти сумерки, тускло-жёлтые глаза домов зажигаются, как хреновые светлячки. Глаза Левшина похожи на эти окна – такие же тусклые и жёлтые. Он не говорит, и Анна видит, что на столике прибавилось лекарств. Банки и склянки, маслянистые микстуры и резко пахнущие мази. Левшин смотрит в потолок, ему хуже, но Анна не хочет думать об этом. Она хочет верить, что больше никто не умрёт. Никогда, никогда.

- Говорят, что их всех увезли в город на вскрытие. Ну, чтобы точно узнать, от чего смерти. И мне кажется, что ничего не найдут. А ещё следователь этот! Я вот в чём признаюсь вам: ходила к нему вчера, он в старой гостинице живёт, помните старую гостиницу?

- Ты всё бродишь по ночам? Опасно это…

Его голос охрип сильнее, и каждое слово даётся ему с трудом.

- Чего опасного-то? – удивляется Анна. – Я же не к монстру ходила, а к самому настоящему полицейскому из города! Он грустный какой-то, будто случилось чего в жизни.

Она снова задумывается и замолкает. Она вспоминает Восьмого, его симпатичное лицо, лицо мужчины. И его резкие перемены в настроении тоже вспоминает, и думает, что всё от того, что случилось в нём какое-то горе. Какое?

За спиной работает телевизор. В новостях снова говорят о детях, которые погибли в горах. Диктор в синем костюме с бабочкой говорит, что ведутся тяжёлые поиски, что тела так и не нашли. И Анна смотрит на бабочку диктора и понимает, что эта бабочка выглядит по-дурацки, что новости о смерти должны говориться в чёрном костюме и обязательно в галстуке.

- Глупости мне в голову одни лезут, честное слово. Снова эти дети! Разве они в чём виноваты?

- Говорят, один всего спасся, - замечает Левшин. – Не завидую я ему.

Анна удивлённо смотрит на него и пожимает плечами.

- Выжил ведь! Это как – не завидуете? Я, вот, остальным детишкам не завидую, потому что рано померли.

- Ему с этим всю жизнь жить, понимаешь? А смерть – это пустота. В смерти нет ни грусти, ни радости, ни боли. Ничего нет. Боль в жизни, а ему теперь жить нужно.

Анна смотрит в экран телевизора и как будто ничего не видит.

- Страшно говорите вы, Александр Анатольевич. Хватит о смерти!

Ей всё кажется, что эти умершие дети навсегда останутся детьми и не станут взрослыми. Не будут делать гадости, кричать, ругаться, бить, подставлять, клеветать. Навсегда дети. И ей совсем грустно, потому что это несправедливо. И, уж если взрослые – это те же самые дети, то у всех должен быть шанс быть взрослыми.

- Я запуталась,- говорит она. – Раньше мне казалось, что люди – это большие дети, и что они не меняются, что они постоянно несут ответственность за свои поступки, а теперь вообще ничего не понятно! Могут ли дети быть виновны в чём-то? Ведь это тот же человек… совсем тот же самый.

Левшин прикрывает глаза, и Анна понимает, что ему так легче слушать. Её пробирает колкая дрожь, и она отводит глаза. Она смотрит куда угодно, но не на этот бурый череп с провалившимися кратерами глаз, с тонкой кожей и с побледневшими губами.

«Он же умирает. Его скоро не станет!».

- Это всё из-за той истории с твоим другом, - говорит Левшин. – В детстве ты столкнулась с недетским поступком, и на всю жизнь запомнила это. Это поменяло тебя, Аня. Что может быть ужаснее того, когда ребёнок убивает?

- И он должен быть наказан! – она сжимает кулаки. – Нет! Они не меняются! Они вокруг такие же глупые дети, только которым всё дозволено, которых уже не накажут мама с папой!

- Есть закон.

Анна яростно качает головой. Она уцепилась взглядом за картинку на стене. Лес на картинке сочный, не такой, как лес вокруг их посёлка. И вода в реке на картинке голубоватая, прозрачная, без коряжистых монстров, без ползающих тварей, которые обсасывают кости за пару дней и скидывают их на берег.

- В родительском наказании есть что-то от любви, это правда. Закон наказывает сурово, отчего и вызывает больше ненависти, чем раскаяния.

Левшин улыбается.

- Ты умнеешь, Аня, ты становишься мудрой женщиной.

- И как же мне противно это! – восклицает она. – Я хочу быть ребёнком без этих моралей вонючих! Хочу быть беззаботной, хочу улыбаться и смеяться над глупостями! Но, выходит так, что на моего внутреннего ребёнка навешивают кандалы из нравоучений, жизненной философии и чёртовой мудрости, которая никому не сдалась! Ну, вот, кому нужна эта мудрость? Она делает меня тяжелее, она наваливается на моего внутреннего ребёнка, и ребёнку тяжело дышать от неё!

Анна хватает пульт со столика и выключает телевизор, в котором убитая горем мать надрывно плачет.

- Мы не взрослеем! Что за слово такое, что за понятие? Мы те же… Просто завалены моралью и мудростью. Как лучше? Останься мы детьми, что за мир был бы вокруг? Но детьми же веселее, правда? Мы словно нарочно набираемся этой мудрости, насильно себе пытаемся казаться взрослыми, потому что все вокруг взрослые, потому что дети – это не серьёзно, но не дети ли в нас открывают новое, побеждают, творят всякие там шедевры? Это же стремление к тому, чтобы тебя похвалили, желание быть лучшим, выделиться. Разве это взрослое желание? И что значит – взрослое? Оно ведь одно! В семь лет или в сорок – есть желание выделиться, стать лучшим, заполучить это удовольствие от превосходства, верно ведь?