Анна Ярославна. Царство после пепла.

Глава 1.

Глава 1.

Первое, чему Анна не поверила, — тишине.
Она была не той тишиной, что бывает ночью в каменных стенах, когда ветер цепляет ставни и где-то далеко лает собака. Не той, что держится в храме, где свечи дышат воском и ладаном, а люди боятся кашлянуть. Не той даже, что живёт в постели рядом с мужчиной, когда он наконец уснул и можно слушать его ровное дыхание.
Здесь тишина была иной — ровной, бездонной, как белый снег, на который никто не ступал.
В ней не было ни запаха, ни времени.
Анна проснулась, как всплывают из воды: сначала — ощущение тяжести, потом — воздух, который режет грудь, потом — боль, и только потом — понимание, что ты жив. Она лежала в узком прозрачном ложе, окружённая гладкими стенами, и в первое мгновение решила, что это какая-то страшная келья для безумных. Её держали? Её прятали? Её… судили?
Она попыталась поднять руку — пальцы дрогнули, словно чужие. Мышцы не слушались, будто их забыли обучить заново. Горло было сухим, язык — тяжёлым, будто её поили пеплом.
В белом свете не было ни солнца, ни свечей. Свет не бросал теней, не теплил душу, не мигал. Просто был — холодный, равнодушный. Как взгляд врага, которому всё равно, плачешь ты или нет.
Анна перевела дыхание и заставила себя не биться, как птица в клетке.
Паника — это роскошь. Её можно позволить себе один раз: когда никто не видит. Здесь, если она начнёт паниковать, — она станет удобной. А Анна никогда не была удобной.
Она медленно повернула голову.
За прозрачной стеной мелькнули силуэты. Чужие, в тёмном, в каких-то странных покровах. Они говорили — тихо, отрывисто. Она не сразу различила слова. Язык был похож на её, но будто испорчен, перемешан, как каша из разных круп. Она выхватывала отдельные звуки, и это злило — Анна привыкла понимать.
— Господи… — выдохнула она, и голос прозвучал хрипло, низко. — Что за диво… где есмь аз?..
Она хотела назвать “демонами” тех, кто стоял за стеной, но сдержалась. Слова — тоже оружие. Их нельзя бросать наугад.
Её оставили одну.
Не сразу, не навсегда — но надолго.
Первые дни Анна считала по боли.
Сначала болела голова — тупо, как после удара. Потом — горло, когда она пыталась говорить. Потом — спина, когда её подняли и заставили сидеть. Потом — ноги, когда её впервые поставили на пол. А потом пришла настоящая боль — мышечная, упрямая, будто тело заново училось быть телом.
Ей приносили еду в плоских закрытых сосудах, которые открывались от лёгкого нажатия. Анна долго смотрела на них, прежде чем коснуться. В её мире такие штуки могли быть только у колдунов или у мастеров, которые продают чудеса на ярмарке и потом исчезают, как дым.
Но голод делал своё.
Еда была странная. Тёплая, мягкая, почти без запаха. Иногда — солоноватая. Иногда — сладкая, но не так, как мёд. Она ела медленно, ровно, аккуратно, не позволяя себе ни торопливости, ни брезгливости. Враг любит брезгливых. Их легко сломать.
Воду ей давали прозрачную, холодную. Она пахла ничем — ни речной сыростью, ни колодезным камнем. Анна, отпив, каждый раз думала: “Вот бы сейчас глоток воды из нашего колодца… где Терем пахнет деревом, где дым — не враг, а жизнь, где есть хлеб и соль…”
И каждый раз, когда мысль начинала уводить её в прошлое, она обрывала себя резко, как рвут нитку.
Прошлое — это нож в сердце. Его нельзя держать в руке постоянно, иначе вырежешь себя изнутри.
Белая комната стала её клеткой.
Белые стены. Белый свет. Койка, гладкая, как камень, но мягкая внутри. Зеркало — большое, чистое, без рам. Дверь без ручки.
Анна сначала била в неё кулаками, кричала, требовала, проклинала. Потом поняла, что на крик реагируют одинаково — никак. Тогда она перестала.
Она не стала тихой. Она стала внимательной.
Она проверяла стены: где холоднее, где теплее. Смотрела, как свет меняется — если меняется вообще. Прислушивалась к шагам — кто идёт, как идёт, в каком ритме. Запоминала звук двери — как она “отпускает” воздух. Улавливала нюансы. Анна умела жить в крепости, где за тобой следят, и в дворце, где тебя улыбаются съесть.
На третьи сутки она подошла к зеркалу и впервые посмотрела на себя так, как смотрят на противника.
Лицо было её.
И в то же время — слишком живое. Слишком целое. Без шрамов, без следов прошлого, без той усталой тени, которая неизбежно приходит к человеку, потерявшему любовь.
Русые волосы с рыжиной — да. Голубые глаза — да. Нежные черты — да. Но взгляд… взгляд уже не был нежным. В нём поселилось то, что Анна знала слишком хорошо: холодная решимость.
Она коснулась щеки кончиками пальцев.
Тёплая.
Она была тёплая.
Значит, не мертва.
Значит, их чудо — не обман.
На четвёртые сутки дверь открылась беззвучно, как разрез на ткани.
В комнату вошли трое.
Первого Анна отметила сразу: высокий, худой, с прямой спиной и глазами, которые не задерживаются на лице, а мгновенно скользят по всему — от рук до ног. Второй был плотнее, короче, с крепкими запястьями и тяжёлой челюстью. Женщина — спокойная, собранная, с коротко убранными волосами и взглядом, в котором не было ни сочувствия, ни жестокости — только интерес.
— Сознание стабилизировано, — сказал первый мужчина. — Реакции адекватные.
Анна вскинула голову.
— Аз слышу, — сказала она. — Аз не скотина, чтобы меня мерити, как овцу.
Женщина слегка наклонила голову — не как поклон, а как знак признания.
— Хорошо, — произнесла она на почти понятном языке. — Значит, ты готова к первому этапу.
— Первому? — Анна прищурилась. — Сколько их?
— Столько, сколько нужно, — ответил второй мужчина, и в его голосе впервые мелькнула тень удовольствия. — Чтобы ты выжила.
Слово “выжила” упало на Анну тяжело.
Она не показала. Но внутри всё сжалось: значит, мир вокруг — такой, что “выживание” здесь — не красивое слово, а основа.
Её вывели в коридор.
Коридоры были как кишки огромного зверя: гладкие, белые, холодные. Воздух пах металлом и чем-то, что напоминало лекарственные травы, только без душистой жизни — стерильное, сухое, мёртвое. Анна шла ровно. Не бежала. Не озиралась, как ребёнок. Она запоминала.
Двери открывались сами. Свет загорался сам. Где-то в стенах будто прятались глаза.
Она не боялась глаз. Она боялась людей, которые за ними стоят.
Её привели в просторный зал.
Там было прохладнее. Пол мягче — под ногой он отдавал, будто подложили толстый войлок. На одной стене висела гладкая прозрачная плоскость — будто окно в воздух. Рядом стояла тонкая стойка, из которой не торчало ничего, но Анна чувствовала: это — механизм. А механизм всегда делает то, что в него вложили.
— Это интерфейс, — сказала женщина. — Твой.
— Мой? — Анна скривилась. — Моё — это то, что я взяла или заслужила. Сего я не просила.
— Тебя не спрашивали, — спокойно ответил первый мужчина. — Ты восстановлена по технологии. Мы улучшили тебя.
Слово “улучшили” у Анны ударило в горло.
— Аз — не конь на ярмарке, — сказала она. — Не товар.
— В этом мире почти всё — товар, — сухо отрезал второй мужчина. — Даже память.
Анна замолчала.
Память. Вот куда они били. Они знали, что для неё это самое страшное и самое сильное одновременно.
Женщина подошла ближе.
— Посмотри.
Она сделала жест рукой — короткий, чёткий. И в воздухе над прозрачной плоскостью вспыхнул свет. Не свеча. Не огонь. Сложные линии, знаки, образы — будто писарь невидимой рукой выводил на воздухе буквы, только буквы эти были чужие.
Анна отшатнулась на полшага. Но не больше. Сдержалась.
— Не бойся, — сказала женщина. — Это не духи. Это система.
— Система, — повторила Анна медленно. — Сие слово мне любо.
Она любила системы. Она знала, что в системе можно найти рычаг. В системе можно победить.
— Управление не руками, — сказал первый мужчина. — Тебе придётся научиться мыслью.
— Мыслью? — Анна невольно усмехнулась. — Мыслью аз и так владею.
— Здесь — иначе.
Женщина показала ещё один жест.
— Сначала — команда. Потом — запрос.
Анна повторила.
Ничего.
Она стиснула зубы.
— Слабое колдовство, — бросила она с презрением.
— Ещё раз, — ровно сказал второй мужчина.
Анна повторила. Ничего.
Злость поднималась, тёмная, густая. Злость — не на них даже. На себя. На то, что она не владеет этим, что она — в чужом мире без оружия.
— Сосредоточься, — сказала женщина. — Не в руках. Внутри.
Анна закрыла глаза.
Внутри. Она привыкла искать “внутри”. Там, где живёт молитва. Там, где прячется страх. Там, где хранится слово, которое нельзя произносить.
Она представила книгу. Тяжёлую, кожаную, пахнущую временем. Представила, как открывает её на нужной странице.
И в тот же миг воздух перед ней вспыхнул.
Анна распахнула глаза.
Голограмма — она ещё не знала этого слова — висела перед ней, как сотканная из света ткань. Она дрожала тонко, менялась, реагировала.
— Удерживай, — сказал первый мужчина. — Ты вызвала поле.
Анна стояла, не моргая. Сердце колотилось. Но она держала — не руками, а волей.
— Это… в черепе? — спросила она хрипло, и сама удивилась, насколько быстро уловила суть. — Внутри меня?
Женщина кивнула.
— Вживлённый кристалл-интерфейс. Он связан с твоей нервной системой. Ты управляешь им.
Анна медленно вдохнула.
Кристалл. Вживлённый.
То есть они буквально влезли в её голову.
Слова стоило выбирать осторожно.
— Я… скована? — спросила она, глядя в их лица. — На цепи?
— Нет, — сказал первый мужчина. — Пока что — нет.
“Пока что” Анна услышала очень чётко.
— Спросишь — ответим, — добавила женщина. — Но сначала ты должна принять реальность. И правила.
Анна подняла подбородок.
— Глаголите.
Они говорили спокойно, будто читали отчёт.
Мир пережил падение. Погибли государства. Сгорели города. Земля стала местом, где выживают либо стаи, либо системы. Системы выжили под куполами — в колониях, где люди разных народов смешались настолько, что прежние различия стали пустым звуком. В диких землях — руины, леса, горы, племена, новые царства.
Анна слушала и чувствовала, как у неё внутри медленно формируется карта. Карта — это власть.
— А я? — спросила она, когда они сделали паузу. — Аз умерла.
Мужчина кивнул.
— Да.
Слово ударило, как кулак.
Анна не моргнула.
— Покажите, — сказала она.
Женщина на секунду задержала взгляд на её лице.
— Это будет больно.
— Я уже мертва была, — ответила Анна ровно. — Боль меня не пугает.
Её подвели ближе к интерфейсу.
— Запрос: “Анна Ярославна. Смерть. Последние минуты”, — сказал первый мужчина. — Сфокусируйся.
Анна повторила мысленно. Как молитву.
Перед ней вспыхнуло изображение.
Огонь.
Она увидела не картину. Не легенду. Не красивый рассказ. Она увидела внутренний двор, галерею, дым, который стелется по полу, балки, которые трещат, как сухие кости. Услышала крики — не чужие, а свои, её людей. Почувствовала запах гари настолько реально, что её затошнило.
Анна увидела себя.
Свою фигуру в плаще. Своё лицо — спокойное. И в этом спокойствии было не равнодушие, а выбор: не отступать, не просить, не падать.
Она слышала собственный голос — тихий, почти нежный:
— Да будет память.
Дальше — жар. Стена огня. И тьма.
Анна резко вдохнула, как будто её снова обожгло. Колени дрогнули. Она схватилась за край стойки, чтобы не упасть.
— Стоп, — сказала женщина.
Изображение погасло.
Анна стояла, дрожа. Не от страха — от того, что прошлое ударило в неё всей силой. От того, что она снова пережила смерть. И снова пережила утрату.
В груди поднялась знакомая пустота — та, что появилась после смерти мужа. Тяжёлая, выжженная. Анна не дала ей разлиться.
Она медленно выпрямилась.
— Значит, — произнесла она глухо, — история сказала правду. Я сгорела.
— Да, — ответил первый мужчина. — Но мы восстановили тебя.
— “Мы”, — Анна посмотрела на него. — Кто вы?
— Корпорация, — сказал он, будто это объясняло всё. — Научный сектор. Колония “Аурелия”.
Анна запомнила. “Аурелия”. Слово тёплое, но в его устах — холодное.
— Зачем? — спросила она.
В этот раз ответ был коротким.
— Ты нужна.
Анна улыбнулась — без радости.
— Сие я уже поняла.
Женщина подошла ближе и сказала мягче, чем прежде:
— Тебе придётся учиться. Здесь нет места слабым, Анна. Если ты не освоишь тело, интерфейс и основы выживания — ты не выйдешь за эти стены. И да… — она сделала паузу, чтобы Анна услышала каждое слово, — пока обучение не завершено, ты не будешь свободной.
Анна подняла глаза.
— А когда завершено?
— Тогда тебе откроют доступ к внешней среде, — ответил первый мужчина. — И к информации. И ты сможешь… выбрать.
“Выбрать” прозвучало как издёвка.
Но Анна ухватилась за главное: выход возможен. Значит, надо пройти путь.
— Добро, — сказала она. — Учите.
Её привели в другой зал.
Там пахло иначе: потом, тканью, чем-то терпким, напоминающим настой коры, и металлом. На стенах висели мягкие маты. На полу — полосы разметки. В углу — стойки с оружием, странным, легким на вид.
И там стояли они — мужчина и женщина.
Они поклонились чуть заметно. Не униженно и не дружелюбно — просто жест.
— Тренеры, — сказала женщина-учёная. — Они будут учить тебя ближнему бою, движению, выносливости. Это — твой обязательный курс.
Мужчина назвал своё имя: Кэндзиро.
Женщина: Ая.
Оба говорили с акцентом, но понятно. И оба смотрели на Анну так, как смотрят мастера на ученика: без жалости, без личного.
Анна отметила их тела: сухие мышцы, гибкость, центр тяжести низко, движения без лишнего. Такие люди не шумят в коридорах и не умирают от первого удара.
— Начнём с одежды, — сказала Ая.
Ей принесли форму.
Анна смотрела на неё долго.
Штаны. Тёмные, плотные, с карманами. Куртка короткая. Жилет, будто кожаный доспех, но лёгкий. Ремни, застёжки. Перчатки. И обувь — тяжёлая, жёсткая, с толстой подошвой.
Анна взяла берцы в руки. Потрогала кожу, шнуровку. В её мире так могли бы выглядеть сапоги воина, но женщине их носить — дерзость.
Она почувствовала, как внутри поднимается странное ощущение: не стыд даже, а вызов. Будто ей предлагают стать тем, кем ей никогда не позволяли быть.
— Это непотребство, — сказала она сухо, больше для себя.
Кэндзиро приподнял бровь.
— Это удобно.
— Удобство — не оправдание, — отрезала Анна и начала переодеваться.
Ткань штанов легла на ноги иначе, чем юбка. Свобода между коленями показалась неприличной, потом — практичной, потом — необходимой. Берцы были тяжёлые, но когда она встала, тело словно обрело новый якорь. Она стала устойчивее. Земля под ногами стала “её”.
— Двигайся, — сказала Ая.
Анна сделала шаг. Потом ещё. Присела, поднялась, повернулась. Ткань не мешала. Обувь держала.
Анна не призналась бы вслух, но это было… приятно.
Как будто ей вернули часть силы, которую раньше забирали приличия.
— Хорошо, — коротко сказала Ая.
Первый урок был унизительным.
Не потому, что тренеры издевались. Они не издевались. Они просто делали своё дело. А унижение Анна испытала от того, что тело не слушалось, как должно. Она привыкла быть точной. Привыкла владеть собой. А здесь мышцы были новыми, чужими, непривычно сильными и непривычно слабым одновременно.
Кэндзиро показал простое движение: шаг, поворот, уход от захвата.
Анна повторила.
Почти.
— Нет, — сказал он.
Показал снова.
Анна повторила.
Он подошёл и поправил её плечо. Лёгкое касание — и вся механика движения изменилась.
Анна вспыхнула.
— Не трогай, — резко сказала она, и голос её дрогнул от злости.
Кэндзиро спокойно убрал руки.
— Тогда ты будешь падать.
— Пусть, — бросила Анна.
Она упала через минуту.
Ая сделала захват так быстро, что Анна даже не поняла, когда её рука оказалась вывернута. Боль вспыхнула белой искрой, и Анна рухнула на мат, ударившись плечом. Воздух выбило.
— Встань, — сказала Ая.
Анна поднялась.
Снова.
Её бросали. Она падала. Вставала. Снова падала. Пальцы дрожали. Колени подгибались. Пот выступил на висках.
Анна не просила остановки.
Тренировка закончилась тогда, когда её перестало хватать на дыхание. Она стояла, согнувшись, и пыталась вдохнуть так, чтобы не показать слабость. Это было смешно, потому что слабость была очевидна. Но Анна всё равно не показывала её лицом.
— Для первого дня… — начала Ая.
— Мало, — перебила Анна, выпрямляясь. — Ещё.
Ая посмотрела на неё иначе. Чуть внимательнее.
— Ты не выдержишь.
— Вы сказали: когда окончится обучение — отпустят, — Анна подняла голову. — Аз хочу выйти.
— Раньше нельзя.
— Тогда учи, — сказала Анна. — Пока аз не научусь.
Кэндзиро молча подал ей воду. Анна взяла. Их пальцы не соприкоснулись — он держал дистанцию. Но сам жест был признанием: ученик не умер, значит, можно продолжать.
Вечером Анну вернули в белую комнату.
Она шла как будто по чужим ногам. Мышцы горели. Плечо ныло. Руки дрожали. Внутри поднималась волна отчаяния — тихая, липкая: “Ты не справишься. Ты — не воин. Ты — женщина из другого века”.
Анна села на койку и медленно стянула берцы. Пальцы не слушались. Шнурки упрямо не развязывались.
Анна зло рванула.
— Проклятие, — выдохнула она старым словом, которое в её эпоху звучало бы грубо.
Она подняла глаза на зеркало.
В зеркале была женщина в странной одежде. С высоким хвостом. С лицом нежным, но с глазами, в которых уже начиналась хищность.
Анна посмотрела на себя долго.
— Аз выживу, — сказала она отражению тихо. — Аз всегда выживала.
На следующий день её снова повели к интерфейсу.
— Сегодня ты учишься пользоваться доступом, — сказала учёная женщина. — Тебе нужно понимать, что ты можешь получить из системы. Но помни: доступ ограничен. Мы даём ровно столько, сколько считаем нужным.
— Понятно, — ответила Анна. — Вы даёте милость, как князь даёт хлеб.
— Это не милость, — сухо сказал первый мужчина. — Это контроль.
Анна улыбнулась.
— И сие понятно.
Ей показали базовые команды. Как вызвать простые сведения: где она, что за колония, какая структура, какие законы. Анна училась быстро, потому что в этом было спасение. Она жадно впитывала слова, даже если половину приходилось угадывать. Она любила знания. Знание — это возможность.
Потом она потребовала снова показать смерть.
Женщина-учёная нахмурилась.
— Зачем?
Анна подняла взгляд.
— Я должна знать, что было. Я должна помнить. И я должна понять, кто хотел, чтобы я исчезла.
— Это было тысячу лет назад, — сказал второй мужчина. — Там нет “кто”. Там есть “история”.
Анна шагнула ближе.
— История — это люди, — сказала она. — А люди всегда “кто”.
Женщина-учёная не стала спорить.
— Хорошо. Но ты смотришь не только смерть. Ты смотришь жизнь. Контекст. Твоя биография. Записи хроник.
Анна сжала пальцы, будто удерживая внутри себя крик.
Она увидела фрагменты — как на воде отражения.
Её имя. Её происхождение. Её путь. Её письма, которые кто-то когда-то сохранил. Её роль при дворе. Чужие слова о ней — сладкие и лживые. Чужие слова — злые и завистливые. Чужие “оценки”, будто её можно было оценить, как ткань.
И снова — пожар.
Она смотрела и не плакала. Только лицо её побелело, а губы стали тонкими.
Когда изображение погасло, Анна стояла очень ровно.
— Восстановление… — тихо сказала она, и голос звучал как через камень. — Значит, вы вытащили меня из костей.
— Из ДНК, — поправил первый мужчина. — И из исторических следов. Мы можем многое.
— Можете ли вы вернуть мне мужа? — спросила Анна внезапно.
В комнате стало холоднее.
Учёные переглянулись.
Анна увидела это — и поняла: здесь есть тайна.
— Был такой проект, — сказал второй мужчина осторожно. — До тебя.
Анна не мигнула.
— И?
— Неудача.
Анна шагнула ещё ближе.
— Неудача — это смерть?
— Нет, — ответила женщина-учёная. — Побег.
Это слово вспыхнуло в голове Анны как искра.
Побег.
Кто-то, кого они хотели держать, вырвался.
— И вы решили… — Анна медленно произнесла, — что я смогу его найти.
Первый мужчина не стал притворяться.
— Да.
Анна улыбнулась. И эта улыбка была опасной.
— Добро, — сказала она. — Тогда учите меня лучше.
С того дня тренировки стали жестче.
Ая и Кэндзиро работали с ней так, будто пытались выковать клинок. Не ломая — потому что ломать бессмысленно, сломанный клинок не режет. А именно ковали: день за днём, шаг за шагом.
Анна училась падать так, чтобы вставать быстрее. Училась уходить от захвата, чувствовать баланс, слушать тело, а не сопротивляться ему. Училась дышать на ударе. Училась терпеть боль, не превращая её в истерику.
Иногда она злилась так, что хотелось ударить тренера не по правилам — в лицо, в горло, как в ярости. Но она сдерживалась, потому что знала: настоящий контроль — это не когда ты сильный. А когда ты сильный и всё равно держишь себя.
Тренеры сначала были сухими.
Кэндзиро говорил короткими фразами. Ая — ещё короче.
Анна раздражалась от их холодности. Ей хотелось слова — объяснения, причины. Но они давали не слова, а форму. Форма — тоже язык.
Однажды, когда Анна после броска ударилась затылком и перед глазами вспыхнули искры, Ая присела рядом и сказала, чуть мягче:
— Не упрямься против пола. Прими падение — и оно станет твоим.
Анна посмотрела на неё.
— Я не привыкла падать, — сказала она.
Ая на секунду задержала взгляд.
— Тогда ты привыкнешь.
И Анна привыкла.
Не к падению — к мысли, что падение не конец.
Через несколько недель (Анна считала недели по смене собственной усталости) ей впервые дали оружие.
Два длинных клинка, легких, острых. Не мечи её мира. И не ножи. Что-то другое — будто сталь научилась быть гибкой.
— Катана, — сказал Кэндзиро.
Анна взяла клинок в руки.
Рукоять легла в ладонь уверенно. Клинок блеснул холодно.
Анна провела пальцем по обуху и подумала: “Если бы у меня было такое в ту ночь…”
Она резко оборвала мысль. Прошлое — яд. Его надо дозировать.
Её учили стойкам, шагам, ударам. Учили уважению к оружию — не как к символу, а как к продолжению тела.
В какой-то момент Анна поймала себя на странном: ей нравится. Не кровь. Не убийство. А точность. Контроль. Сила.
Это было страшно — и освобождающе.
В один из дней, когда Анна выполняла связку движений почти без ошибок, Кэндзиро впервые сказал:
— Хорошо.
Одно слово.
Но для Анны оно значило больше, чем десять комплиментов придворных.
Потому что оно было честным.
Вечером её снова вызвали к интерфейсу.
— Ты должна научиться работать с тактическими картами, — сказала женщина-учёная. — И с базовой историей мира. Без этого ты не выживешь снаружи.
Анна слушала.
Карты были странные: вместо привычных линий рек — пятна зон. Вместо названий городов — номера куполов. Вместо дорог — коридоры безопасных маршрутов.
Она увидела огромную область, отмеченную как “Дикие земли”.
— Там… — начала Анна.
— Там нет наших законов, — перебил первый мужчина. — Там нет нашей защиты. Там — царства.
Анна подняла глаза.
— Царства, — повторила она медленно. — Значит, люди всё равно строят власть.
— Да, — сказала женщина-учёная. — Даже после конца света.
Анна усмехнулась — впервые за долгое время по-настоящему.
— Люди не меняются, — произнесла она. — Меняются лишь одежды.
Учёные переглянулись. Им, кажется, не понравилась её уверенность.
— Ты должна понимать, — сказал второй мужчина, — что твоя свобода — условная. Снаружи ты можешь умереть.
— Я уже умерла, — спокойно ответила Анна. — Сие не страшит.
Это было не бравадой. Это была правда: страх смерти выгорает, когда смерть уже побывала в тебе.
— Тогда тебя страшит другое, — сказала женщина-учёная.
Анна не ответила. Да. Её страшило другое.
Потерять смысл.
Потерять память.
Потерять шанс найти того, кого она любила так, что даже века не сделали эту любовь слабее.
В одну из тренировок Анна спросила Аю, почему она стала тренером.
Ая ответила не сразу.
— Потому что я устала видеть, как корпорации делают оружие из людей, — сказала она тихо. — Но если я буду рядом, у оружия может появиться воля.
Анна посмотрела на неё пристально.
— Ты против них?
Ая чуть заметно пожала плечом.
— Я за жизнь.
Это было не признание. Но Анна запомнила.
Запоминать — это её талант.
В тот же день она впервые увидела их — тех, кого потом назовёт “ниндзя”.
Не на тренировке. В коридоре.
Мужчина и женщина, двигающиеся слишком тихо. Одежда тёмная, лёгкая. Лица спокойные. Глаза — острые.
Они прошли мимо и даже не повернули головы.
Анна почувствовала: это не учёные. Это не охрана. Это — тень.
— Кто это? — спросила она у первого мужчины, когда тот сопровождал её обратно.
— Служба внешнего сектора, — ответил он. — Не твоё дело.
Анна усмехнулась.
— Всё, что рядом со мной, — моё дело.
Мужчина не ответил.
Но Анна увидела, как напряглась его челюсть.
Значит, она попала в точку.
Ночью, лёжа на койке, Анна думала о главном.
Они обещали свободу после обучения.
Обещание — это тоже договор.
Но договоры бывают разные.
Иногда обещание дают, чтобы ты работала.
Иногда — чтобы ты не сопротивлялась.
Анна знала: если ей дадут свободу, значит, она будет свобода с крючком.
Ей нужен был не крючок. Ей нужна была власть.
Она встала посреди ночи, подошла к зеркалу и посмотрела на себя.
Женщина в чёрном костюме, с собранными волосами, с синяками на руках и плечах, с голубыми глазами, в которых теперь жила не только память, но и новый огонь.
— Аз не их игрушка, — сказала она тихо. — Аз не их оружие.
Она положила ладонь на грудь, где билось сердце — живое, упрямое.
— Я — Анна, — прошептала она. — И царство своё аз соберу. Ещё раз. Хоть бы и на пепле.
За стеной, возможно, слушали.
Пусть.
Пусть знают, что их “объект” не просит милости.
Их “объект” учится.
Чтобы однажды выйти — и больше не вернуться в белую келью.