Антисказки. Лягушка-царевна 2.0

1.1

Весело скакали скоморохи. Играли гусляры. Шумное пиршество гомонило и смеялось, а забористый мёд лился рекой. Лишь один-единственный человек на этом царском пиру не веселился: Иван-царевич.

Один.

Почему один?

Жена осталась дома.

Она же… жаба.

Жирная болотная жаба. Бородавчатая и мерзкая, пусть и с короной на голове. Подумаешь, говорящая: каждое второе животное в Тридевятом царстве так умело.

Что жабе делать в таком месте, как царский дворец? Снова и снова Иван-царевич прокручивал в голове вчерашний разговор с супругой, заливая своё горе хмельной брагой.

– Ква, ква, Иван-царевич, что закручинился? – весело скакала по полу жаба. – Али услыхал от батюшки слово неприветливое?

– Лягушка, лягушка, как мне не горевать! Батюшка наказал, чтобы я пришёл с тобой на пир, а как я тебя людям покажу?

Жена прекратила скакать и задумалась:

– Ишь ты. Старому хрычу опять неймётся. Слушай, какого хрена ты вообще слушаешь его?

– Он мой отец.

– Он показушник и редкостная завистливая сволочь. Посуди сам: ладно, я, жаба. Но у старшего и среднего братьев реальная любовь и семьи. На жён они с самого момента знакомства с нежностью смотрели: не то, что ты на меня. Я помню выражение их глаз сразу после свадебного пира. Мужчины плевать хотели на официоз, им бы трах-тарарах поскорее в кроватоньке. И жёнам, кстати, тоже. ТАКИЕ ВЗГЛЯДЫ МЕЖДУ МОЛОДОЖЁНАМИ БЫЛИ… Я АЖ САМА ВОСПЛАМЕНИЛАСЬ.

– Лягушка! – ошарашенно охнул Иван-царевич, закрыв рот рукой. – Как тебе не стыдно?

– А я не права? – резонно заметила квакушка. – Такой визг во дворце ночью стоял. Такое рычание. Братики твои деток строгали от души. Любовно. А что отец? Зная, что молодые всю ночь куролесили, он им дал выспаться? Ни хрена. Сначала утром СРАЗУ после первой брачной ночи потребовал ему каравай печь, да не абы какой. Бессовестная сволочь: будто сам молодым не был, пожалел бы девушек. Первая брачная ночь бывает один лишь в жизни раз, да и хреново девушкам после этого. Всё в новинку. Шок-контент. Но какое там… царю на всё плевать. Иди к печи, молодка. Цари кушать желают. На второй день потребовал за ночь ковёр соткать. ЗА НОЧЬ. КОВЁР. Вместо того чтобы детям его наследников себе в постельке уютной исправно стругать. Прости, но это чистая правда: твой батя охренел. Ладно, я. Я в принципе особый случай. Но жёны твоих братьев…

Лягушка сердито раздулась, увеличившись в размерах почти вдвое, выражая тем самым крайнюю степень негодования:

– Да и ты хорош. Почему другим жёнам мужья, мамки-няньки и верные слуги помогали, а мне? Мне не надо? Почему сам не помог и помощников не пригласил? Тебе на меня плевать?

– Ты же лягушка. Жаба. И так изначально было понятно: у тебя лапки. Так к чему суетиться?

– Очень толерантно. Но, тем не менее, именно жаба соткала за ночь ковёр и испекла каравай.

– А как, кстати, ты это сделала? – невольно заинтересовался Иван-царевич.

– О, НАКОНЕЦ-ТО спросил, ЛЮБИМЫЙ. Мог бы вообще-то «спасибо» сказать. Ты единственный не опозорился поутру.

– Моё «спасибо» мне на пиру завтра не поможет. Зачем ты вообще стрелу мою поймала?

– Я не ловила. Просто сидела на листе кувшинки, заходом любовалась и чай пила. Ты, косорукий, сам пустил стрелу по ветру, надеясь на авось, и вот итог. Не надо меня во всех своих бедах винить. И вообще, решение о браке принимал ты, а не я. Я просто обратила внимание, что у подобного межвидового брака есть свои плюсы.

– Что ещё хорошее от жабы услышишь, – горько прошептал царевич. – Пилит и пилит.

Квакушка с неожиданной жалостью посмотрела на мужа: его проблема была в целом понятно, равно как и истоки внезапного злословия и сомнения.

– Какой же ты у меня дурачок, Вань. Ладно, выручу тебя, так и быть. Но в последний раз. Хочу понять, есть у нас вообще шанс как у пары или нет. Не подведи моё доверие. Понтануться, небось, хочешь?

– А кто не хочет-то? Званый пир. Послы всех стран в гости прибудут. А тут такой конфуз.

Лягушка болезненно скривилась. Конфуз – это она, видимо. Шальная мысль пришла в голову оборотню, и она нехорошо улыбнулась, а затем елейным голоском произнесла, прямо как принято в летописях да сказах писать:

– Не тужи, Иван-царевич, иди на пир один, а я вслед за тобой буду. Как услышишь стук да гром, не пугайся. Спросят тебя, скажи: «Это моя лягушонка в коробчонке едет».

Так, собственно, и вышло. Иван-царевич и пошёл один. А что ему оставалось делать?

В этом сказка не наврала.