Антонов огонь. Роман

Третья печать

4. Третья печать

Имеющий меру в руке своей.

Откровение. Гл. 6, cm. 5

Маркелин опустил руку. Народ молчал. На некото­рое время наступила тишина. Слышно, как фыркнула лошадь за оградой, звякнула удилами. Маркелин, ви­димо, не ожидал такой тишины, что-то вроде растерян­ности появилось у него в глазах. Егор стоял в первых рядах возле ступеней паперти и хорошо видел его лицо.

— Да, забыл сказать, — не громко и не столь тор­жественно, как-то буднично проговорил в тишине Маркелин. — Вам нужно сдать дополнительно к продраз­верстке по двадцать одному яйцу с десятины, по два­дцать пять фунтов хлеба и по двадцать фунтов карто­шки с едока…

Толпа охнула, колыхнулась, зашумела. Раздались крики:

— Почему?

— Мы выполнили!

— Все сдали!

— Тихо! — рявкнул Маркелин. — Говорю, дополни­тельно и доброволь­но! В подарок Красной Армии!.. Говорите по одному, и сюда! — указал он плеткой на паперть. — Я лицо контрреволюционера хочу видеть. Глаза в глаза!

Крики прекратились, но гул и ропот стояли. Охот­ников выйти на паперть не оказалось.

— Товарищ, товарищ, — заговорил негромко, обра­щаясь к Маркелину, стоявший неподалеку от Егора дед. Был он небольшого росточка, в старой шапке с надорванным ухом, в вытертом полушубке, в под­шитых валенках. — Я спросить хотел…

— Поднимайся сюда, — приказал Маркелин.

— Не, я отцеда, я не нащот Красной Армии… Она тоже исть хочить. Я нащот товаров… По указу обеща­но нам, коль мы разверстку исполнили, мануфактуры два аршина, карасину поболе двух фунтов на едока…

— Я понял… Какое число сегодня, знаешь? Два­дцать седьмое февраля, а в указе сказано — выдать до первого августа!

— Ну да, ну да, — согласился дед. — Это карасин и мануфактура… Месяц исшол, а где жа четвертушка фунта соли, полкоробка серников. Кажный месяц обе­щано давать… Ты не подумай чаво, я не контрреволю­ция… Соли нету…

— Будет вам соль, в марте за два месяца получи­те… Ну, так что, согласны сделать подарок Красной Армии? Давайте по домам. И срочно сюда, к церкви, хлеб, картошку, яйца. И пять подвод, чтоб отвезти на ссыпной пункт.

— Не согласны! — выкрикнула какая-то женщина из задних рядов. — Нету хлеба! Вымели под гребло. Хучь с сумой иди…

— Почему в Киселевке по восемь фунтов хлеба взяли, а с нас двадцать пять? — с другой стороны взвился мужской голос. — Мы рази богаче? Где Докин? Почему его нет? Где советчики? Мы их на чо выбирали!

Докин — председатель сельского Совета. Действи­тельно, ни его, ни отца до сих пор не было видно. Где отец? Куда делся?

Прояс­нил Маркелин.

— Я арестовал ваш кулацкий Совет за контррево­люционную агитацию. Мы их будем судить революци­онным судом!.. Потому, прежде чем вы пойдете за хлебом, нужно избрать нового председателя сельского Совета. Я предлагаю кандидатуру Чиркунова Миха­ила Трофимовича! Кто против этой кандидатуры, поднимите руку! И повыше!

Егор оглянулся. Никто руки не поднял. Но один торопливый вскрик раздался:

— Не жалаем дезентира!

— Кто крикнул?! Кто? Выйди сюда, — шагнул к тол­пе Маркелин. — Найти крикуна! — вытянул он руку с плеткой в ту сторону, откуда крик раздался.

Два красноармейца, как гончие, зави­дев зайца, слетели с паперти, ввинтились в толпу, продираться стали к тому месту, откуда крикнули. Оста­лись наверху вместе с Маркелиным Мишка Чиркун и чернявый красноармеец с веселыми смешливыми глазами. Он все время улыбался, шевелил густыми черными бровями, вскидывал их радостно иногда, слов­но был на спектакле. Мишка стоял рядом с ним и тоже посмеивался в усы. Не посерьезнел даже тогда, когда предложили его на место председателя сельского Совета.

— Здесь крикун! — донесся возглас из толпы. — Вот он!.. Сюда идитя… Ага, он. Держи его, держи крепче…

Гул, шелест по толпе прошел. Красноармейцы тащи­ли человека, и почему-то их сопровождал сдержанный смешок. Улыбнулся и Егор, когда увидел, кого тащат красноармейцы. В их руках бился, вертелся Коля Боль­шой, деревенский дурачок. Он сопел, упирался ногами в снег, высунув мокрый язык, сопатился. Красноармей­цы подтащили его к ступеням, на паперть поднимать не стали. Поняли по смешкам, что не того взяли.

— Это ты крикнул? — строго спросил сверху Маркелин.

— Ага, — радостно кивнул Коля Большой и провел рукавом по верхней губе, размазал по щеке сопли.

— А что ты кричал? Крикни-ка еще раз.

— Не жалаем дезентира, — гнусаво просипел Коля.

Снова смешки раздались.

— Отпустите его, — сказал Маркелин и зычно за­орал в толпу. — Выборы состоялись! Большинством голосов председателем сельского Совета избран Чиркунов Михаил! А Совет он себе подберет сам. Теперь расходитесь. Жду вас с хлебом…

— Где мы его возьмем? Всё сдали!

— Товарищи! Я не понимаю вас, в Красной Армии ваши же сыны, братья. И вы не хотите, чтобы они были обуты, одеты, накормлены? Товарищ красноар­меец, — вытянул руку Маркелин в сторону Егора. — Да, ты, ты! Поднимись, расскажи, в каких услови­ях сражается Красная Армия! Иди, иди…

Егор смутился, оглянулся растерянно: отказаться?

— Иди, просють, — подтолкнул его кто-то сзади.

Анохин нерешительно поднялся на паперть.

— Коммунист? — спросил у него вполголоса Маркелин.

— Комсомолец…

— Ну, вот и врежь им по-комсомольски!

Растерянный Егор стоял на паперти, глядел на молчаливую толпу и не знал, что говорить. Дрожь охватила его, словно внезапный озноб налетел. Лиц ничьих он не различал, сплошная масса.

— Расскажи, какова на фронте житуха, — подсказал сзади Мишка Чиркун.

— Да, жизня на фронте не сладкая, — начал негром­ко Егор. — Пирогов в постелю не подають… — И за­пнулся.

Кто-то засмеялся в толпе, подковырнул ехидно:

— Оратель выискался!

Егор обиделся, разозлился, крикнул:

— Да, пирогов не подають! Да и постеля не кажный день бывает. Ляжешь у костерка на шинелюшку, да шинелюшкой и укроешься. И холод, и голод — все бывало. И под пулями, под пулями… — Он приостано­вился, перестал орать, сказал тише. — Без вашей помо­щи мы ничего не сделаем, не поборем белых хищ­ников. Нужен хлеб, мужики, нужен…