Анжелика и синяя печать

Пролог

Из «Кодекса Высокой Учтивости», том III, примечание к главе «О гостях и кинжалах»:
«Если вы вынуждены пронести оружие на приём, делайте это так, чтобы никто не заметил. Если вас вынуждены заметить — улыбнитесь. Если улыбка не помогла — попросите прощения и действуйте быстрее».

Всякий раз, когда я читала эти строки, мне хотелось дописать карандашом: «…и не пролейте красное на белое». Но карандашом в герцогском дворце не пишут. Здесь пишут пером. Пером, печатью и — при необходимости — лезвием. Иногда в такой последовательности, иногда в обратной.

Меня зовут Анжелика.

Если вы сейчас представили нежное создание в кружевном платье, которое падает в обморок от вида мыши и спасается от дождя под зонтиком размером с крышку от супницы, — у меня две новости. Одна хорошая: вы всё ещё можете жить спокойно. Вторая плохая: вы ошиблись дверью. Мыши в этом замке бегают только по приказу, а зонтик… зонтик у меня есть. Он же — арбалет. И да, я тоже иногда падаю. Но не в обморок. Обычно — на противника.

Герцогиня Вересковая, как меня называют в столице, проснулась на рассвете не из-за птиц. Птицы тут поют очень прилично и только в светлых тонах — их за это дрессируют. Я проснулась из-за тишины.

Тишина — это когда кто-то уже внутри.

Я лежала, не открывая глаз, и считала запахи, как другие люди считают овец: тёплый камень, воск свечи, сухой шалфей в саше у изголовья, и… едва заметная нота кислой меди. Металл, который недавно держали в руках. Металл, который не обязан был держать мой замок.

— Прекрасное утро, ваша светлость, — прошептала служанка за дверью так громко, что это могло считаться военным преступлением против сна.

— Утро будет прекрасным, если вы сейчас скажете «всё спокойно», — ответила я в потолок.

— Всё спокойно, — бодро соврала она.

Я улыбнулась. Настолько вежливо, что улыбка могла сойти за молитву. Затем вытянула левую руку из-под одеяла, нащупала под матрасом плоскую коробку и достала то, что во дворце называют «украшением для сна».

Украшение для сна, если говорить честно, — это тончайшая стальная пластина, которая закрывает горло до ключиц и крепится под ночной рубашкой. Вышито жемчугом, к слову. Жемчуг тут любят. Он прекрасно смотрится на крови. Не спрашивайте, откуда я знаю.

Я бесшумно поднялась, расправила складки рубашки, и ровно в тот момент, когда служанка собралась распахнуть дверь, произнесла:

— Милая Лисса. Перед тем как войти, постучите. Два раза. Потом подождите. Потом постучите ещё раз. Потом спросите, не занята ли я убийством.

— Ой! — дверь замерла в сантиметре от косяка. — Простите, ваша светлость. Но вы же…

— Я же что?

— Вы же добрая, — сказала Лисса так, будто это отменяло необходимость стучать.

- Добрая. Поэтому я оставлю вам выбор: либо вы сейчас отойдёте от двери и сделаете всё правильно, либо вам придётся переучиваться писать левой рукой, — сообщила я всё тем же спокойным тоном, которым обычно сообщают о погоде.

Служанка пискнула, отскочила и постучала. Два раза. Подождала. Постучала ещё раз.

— Ваша светлость, вы не заняты убийством?

— Пока нет. Заходите.

Она вошла, неся поднос с чаем и выражением лица «я знала, что надо было идти в монастырь». За её спиной, как тень, скользнула ещё одна тень — чёрная, вытянутая, слишком уверенная для утренних коридоров.

Лисса тень не заметила. Люди часто не замечают того, что им не положено замечать. Это их самое устойчивое качество.

Я тоже сделала вид, что не заметила. Устойчивость — не единственное полезное качество.

— Сахар? — спросила Лисса.

— Нет. Если мне сегодня понадобится сладкое, я буду кусать тех, кто его заслужил.

Лисса моргнула. Ей явно не преподавали в академии служанок предмет «Сарказм в присутствии высшей знати».

Тень медленно придвинулась к окну. Из её рукава показалось лезвие — короткое, с двусторонней заточкой. Лезвие было покрыто чем-то матовым. Не блестело. Очень вежливо. Прямо как мы все тут.

Я взяла чашку, сделала глоток. И только потом повернула голову.

— Вы опоздали, — сказала я тени.

Тень вздрогнула — так, как вздрагивают люди, когда их неожиданно называют по имени. Хотя имени у неё не было. По крайней мере, в приличном обществе.

— Говорят, вы спите плохо, герцогиня, — произнёс мужчина голосом, в котором было столько уверенности, сколько обычно помещают в банковские расписки.

— Говорят, вы плохо умираете, — парировала я.

Лисса поставила поднос и застыла. Её глаза расширились, как окна в день налоговой проверки.

— Ваша… — начала она.

— Лисса, — мягко сказала я, — если сейчас вы закричите, у меня будет сложный день. А если не закричите — у вас будет длинная жизнь. Сделайте правильный выбор.

Лисса сделала вид, что её не существует. Это, признаться, тоже навык.

Мужчина двинулся рывком — быстро, профессионально. Он хотел закончить всё красиво. Я уважаю красоту. Поэтому испортила её.

Я шагнула ему навстречу, как навстречу танцу на балу: одной рукой потянула чашку в сторону (чай жалко), второй — вытащила из-под подушки тонкую шпильку. Шпильку я обычно носила в волосах. Но волосы сегодня были распущены. От распущенности, как выяснилось, есть польза.

Лезвие встретилось со шпилькой. Звук был тихий, почти интимный. Как если бы два куска металла признались друг другу в чувствах.

— Ты кто? — прошипел он.

— Анжелика, — напомнила я. — И это единственное, что вам не удастся забыть.

Я развернула запястье, зацепила его клинок, подтянула на себя — чтобы он потерял баланс. Он был хорош, но не ожидал, что герцогиня будет работать корпусом. Герцогиням обычно дают работать языком. Я, как назло, освоила оба.

Он сделал шаг вперёд — и оказался слишком близко. Я коленом ударила ему в живот. Он согнулся. Я вывернула ему руку, выбила клинок, и клинок упал на ковёр, как плохо воспитанный гость: шумно и без приглашения.

— Ваша светлость! — выдохнула Лисса, забыв про «не существую».