Анжелика. Новая история (фанфик Анжелика - маркиза ангелов)

Глава 16

«Всякая тайна, даже самая крошечная, всегда таит в себе другую, гораздо большую тайну.»
— Патрик Зюскинд, «Парфюмер»

Март 2018 года плавно перешел в апрель, и Париж, сбросивший с себя серую мантию зимних дождей, утопал в молодой зелени и солнечном свете. Прошло почти полтора месяца с того дня, когда Анжелика Сансон стала мадам де Пейрак. Время, проведенное в золотой клетке пентхауса на набережной Бранли, научило её многому — скрывать свои истинные чувства за маской светской улыбки, носить роскошные наряды как вторую кожу и, самое главное, читать едва уловимые оттенки в поведении своего мужа.

Их странное сосуществование медленно, но верно эволюционировало. После благотворительного бала, где они впервые предстали как гармоничная пара, последовала череда мероприятий, расписанных в календаре Жоффрея с военной точностью. Они посетили ежегодный ужин Французско-Американской Торговой Палаты в отеле «Крийон», где Анжелика, к своему удивлению, блестяще поддержала разговор с министром экономики о перспективах ветроэнергетики в Нормандии. Была премьера оперы «Кармен» в зале Плейель, после которой они с Жоффреем, забыв о необходимости поддерживать образ, всю дорогу домой горячо спорили о трактовке образа главной героини. А на благотворительном аукционе Fondation Louis Vuitton в поддержку современного искусства Жоффрей неожиданно купил и преподнес ей абстрактную картину молодой парижской художницы, заметив: «В ней есть ваш характер — линии резкие, но палитра полна скрытого тепла».

Эти жесты, эти редкие моменты, когда его ледяная броня давала трещину, заставляли сердце Анжелики биться чаще. Она ловила на себе его взгляд через стол во время званого ужина — задумчивый, изучающий, лишенный прежней насмешки. Он начал советоваться с ней не только о её статьях, но и о пресс-релизах для своей компании, и её мнение, высказанное однажды вечером за чашкой чая, на следующий день могло отразиться в официальном документе.

* * *

Однажды поздним вечером Жоффрей засиделся в своем кабинете в офисе. Ему требовалось найти старый фамильный документ — подтверждение прав на ренту с одного из виноградников в Лангедоке, которое хранилось в архиве его матери. Он редко копался в этих бумагах, свято храня завет Анн-Мари не жить прошлым.

В тяжелой папке с гербовой печатью, под аккуратно подшитыми хозяйственными договорами и письмами адвокатам, его пальцы наткнулись на нечто иное — тонкий кожаный кошелек, прошитый по краям и потускневший от времени. Внутри не было денег — лишь несколько пожелтевших фотографий и сложенный вчетверо листок веленевой бумаги.

На первой фотографии его мать, Анн-Мари, быть может, двадцатилетняя, смеялась с беззаботностью, которую Жоффрей никогда у неё не видел. Ветер развевал её светлые волосы, а глаза сияли. Рядом с ней, вполоборота, стоял высокий, статный мужчина в сутане. Его лицо было частично скрыто в тени широкополой шляпы, но поза выражала доверительную близость. На обороте чётким, не материнским почерком было выведено: «Лангедок, 1986. С Ж.Ф.».

Вторая фотография была официальной — его мать на ступенях церкви с человеком, которого он знал как своего отца. Их позы были отстранёнными, взгляды направлены в объектив, но не друг на друга. Между ними можно было мысленно провести невидимую, но непреодолимую стену.

Последней была расписка, выцветшая от времени, о крупном пожертвовании на «восстановление исторической справедливости и поддержку семьи де Пейрак в трудный час», подписанная теми же инициалами — «Ж.Ф.». Дата совпадала с годом его рождения.

Жоффрей откинулся на спинку кресла, чувствуя, как в висках застучало. Он всегда ощущал холодную пропасть между собой и человеком, которого считал своим отцом. Тот мужчина редко бывал дома, а когда появлялся, смотрел на сына с таким безразличием, будто тот был чужим, навязанным обязательством. Теперь эти обрывки бумаг складывались в пугающую, но безжалостно логичную картину. Его рождение было не случайностью, а частью какой-то сложной сделки, оплаченной тайным благодетелем. Человеком в сутане. «Ж.Ф.».

Он с силой захлопнул кошель, словно пытаясь запереть в нем назойливого демона сомнения. Прагматизм, взращённый годами борьбы, взял верх над смятением. Он встал, подошел к сейфу, вмонтированному в стену за портретом матери, и забросил находку в темноту, повернув тяжелый замок.

«Неважно, — прошептал он себе, глядя на строгие черты Анн-Мари на картине. — Она была Анн-Мари де Пейрак. Она выбрала это имя для себя и для меня. Она боролась за него до конца. И я сделаю всё, чтобы его не запятнали. Всё остальное — пыль».

Но, отгоняя сомнения, он не мог отогнать тень. Тень человека в сутане с инициалами «Ж.Ф.», который, возможно, и был тем, кто дал ему жизнь, и чьё скрытое наследие, сам того не ведая, он теперь нёс.

Вернувшись в пентхаус под утро, он застал Анжелику спящей на диване в гостиной, с раскрытой книгой на груди. На столе стояла нетронутая чашка чая, которую Элен, наверное, оставила для него. Свет одной бра был приглушен, отбрасывая мягкие тени на ее лицо. В этой тишине и покое она казалась такой беззащитной, такой далекой от той роли, которую им приходилось играть на публике.

Он осторожно, почти с благоговением, взял с кресла плед из кашемира и накрыл ее. Его пальцы на мгновение задержались, едва касаясь ткани у ее плеча. Он смотрел, как ее грудь ровно поднимается в такт дыханию, как ресницы отбрасывают легкую тень на щеки. В этот миг старая боль от находки в архиве и новые подозрения отступили, уступив место странному, почти болезненному чувству защищенности, которое он находил лишь в ее присутствии. Это было парадоксом: он, всегда бывший крепостью для самого себя, вдруг ощущал хрупкое спокойствие, просто находясь рядом со спящей женщиной. «Что ты со мной делаешь?» — пронеслось в его голове. Он не знал, что это было за чувство, слишком давно он не позволял себе ничего, кроме целеустремленности и холодного расчета. Но он знал одно с пугающей ясностью — он не хочет это терять. Пока не хочет.