Анжелика. Новая история (фанфик Анжелика - маркиза ангелов)

Эпилог

В стерильной тишине одноместной палаты клиники «Clinique Mère-Enfant Saint-Honoré» царил хрупкий, почти невесомый покой. Анжелика только что покормила сына. Малыш, нареченный Флоримоном — так хотел Жоффрей, — заснул у нее на руках, и теперь она не могла оторвать от него взгляда. Его крошечное личико, озаренное безмятежностью младенческого сна, было живым отражением отца: та же линия носа, те же темные, обещающие со временем стать угольно-чёрными ресницы.

Она родила два дня назад. Роды начались стремительно и раньше срока, сразу после того, как мир обрушился у нее на глазах в зале суда. Даже сквозь туман схваток в машине скорой, сквозь физическую боль, разрывающую тело, в сознании звенело, как набат, одно: его голос. Его ровное, роковое признание. Зачем? — билось в такт сердцу. Правда была так близка. Дегре, казалось, уже посеял в суде зерно сомнения. Зачем же он всё разрушил, одним словом похоронив их общее будущее?

Несмотря на ад, через который прошла ее беременность, мальчик появился на свет здоровым и сильным — врачи говорили, что спас ее молодой, крепкий организм. Мать и брат приходили под окна, и она, словно показывая святыню, подносила к стеклу завернутое в кружевной уголок личико. Франсуаза плакала, прижимая ладонь к губам. Марго звонила каждые несколько часов. А час назад, когда она кормила Флоримона, в палату вошла медсестра.
— Вам передали, мадам, — без особых эмоций сказала она, положив на тумбочку плотный конверт без маркировки. — Господин Дегре просил вручить лично.
Когда дверь закрылась, Анжелика достала телефон. На экране горело непрочитанное сообщение, пришедшее минутами ранее от Дегре:
«Конверт в твоих руках. Храни молчание. Он не должен знать, что ты это видела. Он просил уничтожить это. Я нарушаю его волю. Но не могу позволить, чтобы ты приняла его признание за правду.. Ты должна знать, какую цену он заплатил».

Она ещё не открывала его. Боялась...

Боялась нарушить хрупкий миг умиротворения с сыном.

В палате приглушённо гудел телевизор. Эфир был заполнен одной сенсацией: «Потомственный граф — убийца», «Миллиардное состояние, запятнанное кровью друга», «Крушение империи Пейрака». Она отворачивалась от экрана, но слова, как осколки стекла, впивались в душу. Пятнадцать лет строгого режима. Редкие свидания. Стекло. Чужие голоса. Годы ожидания. Чудовищный штраф. Слёз больше не было — они иссякли за эти несколько дней, оставив после себя пустыню выжженного отчаяния. Судьба не просто отняла у нее любимого. Он сам сделал этот выбор. Обрек себя на каменный мешок, где не увидит первого шага сына, не услышит его смеха. Обрек ее на годы томительного ожидания и леденящего одиночества. Но за этим должен был стоять невыносимый, железный довод. Причина, перевесившая все.

Осторожно переложив спящего Флоримона в прозрачную колыбельку, Анжелика встала. Ноги были ватными. Она подошла к столику, где лежал зловещий конверт. Помедлив, с глубоким, будто последним вздохом, вскрыла его.

И мир перевернулся.

Первая фотография: она сама, идет по аллее парка. А в глубине кадра, в роще, четко видна фигура в капюшоне. Тот самый призрак, что преследовал ее последние несколько недель.

Вторая: она у подъезда дома матери. Тот же силуэт теперь ближе, прячется за углом, наблюдение стало откровенной угрозой.

Третью фотографию она взяла дрожащими пальцами. Сырая земля, сумерки, и… Тереза Ришар. С широко открытыми, остекленевшими глазами и перерезанным горлом. Кадр был сделан уже после убийства.

Четвертая выбила остатки воздуха из легких. На ней — она сама, в тот самый день первой угрозы. Её лицо, искаженное ужасом. Рядом — тот же человек. И острый кончик ножа, направленный прямо в круглый, беззащитный живот.

К фотографиям была приложена еще одна карточка. Пустая, кроме строк, нацарапанных кроваво-красным: «Если не возьмешь вину — жена и ребенок умрут. Сразу после вердикта».

Анжелика рухнула на стул, схватившись за грудь. Голова кружилась, в ушах стоял звон. Так вот оно что. Не предательство. Не слабость. Цена. Цена их жизни. Он видел это. И выбрал тюрьму. Выбрал позор. Выбрал разлуку с ней и с сыном — чтобы они жили.

Со дна конверта выпало письмо. Узнав размашистый, уверенный почерк Жоффрея, она развернула листок, будто прикасаясь к святыне.

«Любимая моя Анжелика,
Это письмо — моё последнее слово к тебе, оно — единственная правда, которую я могу тебе оставить. Прости меня за ту ложь, что ты слышала в суде, и за эту боль, что я причиняю тебе теперь.

Не ищи оправданий моему поступку и не копайся в его причинах. Прими это как данность. Как единственно возможный в тех обстоятельствах путь. Ради нашего Флоримона — умоляю, оставь правду в покое. Забудь о мести. Виновен в произошедшем только я один. Если я и не сталкивал Бернара с высоты, то допустил, чтобы погиб мой единственный друг. Моя слепота и нерешительность — уже преступление.

Я люблю тебя. Больше, чем свободу, больше, чем честь, больше, чем саму жизнь. Поэтому я хочу одного: чтобы ты была счастлива. Чтобы ты растила нашего сына в свете, а не в тени тюремной стены. Ты молода, и вся жизнь перед тобой. Не губи ее ожиданием человека, которого не будет с тобой долгие годы. Пусть мысль о том, что вы с сыном живете полной, радостной жизнью, будет мне утешением и единственной наградой.

Береги себя. Береги его.
Навсегда твой,
Жоффрей».

Тихий, прерывистый звук вырвался из ее груди. Слезы, которых, казалось, уже не существовало, хлынули горячими, обжигающими потоками. Он просил забыть его. Найти другого. Пока он, за решеткой, будет греться мыслью о её счастье с кем-то иным.