Апгрейд свекрови его величества.

Пролог.

Пролог

Париж пах кофе, мокрым камнем, дорогими духами и чужими надеждами.
Элеонора Вальмон всегда считала это сочетание самым честным ароматом города. Не сирень на открытках, не свежие круассаны из туристических буклетов, не романтический туман над Сеной, а именно кофе, камень, духи и надежды. Потому что надежды, если присмотреться, пахли сильнее всего: тревогой перед первым свиданием, страхом стареть в одиночестве, жадным желанием устроить жизнь выгодно, нежностью, которую люди стеснялись показать, и отчаянием тех, кто приходил в брачное агентство с лицом «я просто посмотреть», а глазами «спасите меня, пока я не вышла замуж за своего кота».
На стеклянной двери старого дома в седьмом округе золотыми буквами было написано:
«Maison Valmont. Частное брачное бюро. Конфиденциальный подбор пар».
Под буквами, если присмотреться, виднелась едва заметная царапина — память о том дне, когда бывший клиент, очень богатый, очень женатый и очень глупый, попытался войти в агентство после того, как Элеонора отказалась подбирать ему «вторую жену без развода с первой, но чтобы морально всё было чисто».
Элеонора тогда велела секретарше вызвать охрану, а сама вышла к нему с улыбкой и сказала:
— Месье, вам нужна не жена. Вам нужен нотариус, психотерапевт и, возможно, новый мозг. Последнее, увы, не входит в наши услуги.
С тех пор царапину не убирали. Элеонора называла её «знаком качества».
Утро началось с дождя, поломанного лифта и сообщения от кардиолога.
«Элеонора, вы опять отменили обследование. Это не просьба. Перезвоните».
Она посмотрела на экран телефона, сделала глоток двойного эспрессо и убрала сообщение в сторону.
— Я тоже тебя люблю, доктор Моро, — пробормотала она. — Но сегодня у меня три развода до обеда, один наследник с комплексом павлина и вдова, которая хочет мужчину “строго до шестидесяти, но с энергией сорокалетнего”. Сердце подождёт.
Сердце, как назло, не согласилось.
Оно болезненно толкнулось в грудную клетку — коротко, резко, будто изнутри кто-то ударил костяшками пальцев по тонкому стеклу. Элеонора замерла у окна, держась за край письменного стола. За стеклом парижские крыши блестели от дождя, серые голуби топтались на карнизе соседнего дома, а внизу по узкой улице скользили зонты: чёрные, синие, красные, один ядовито-жёлтый, похожий на перевёрнутую чашку лимонного сорбета.
Боль ушла почти сразу. Осталась слабость, знакомая, противная, липкая. Та самая, которую она ненавидела больше плохих свиданий, дешёвого шампанского и мужчин, начинающих анкету словами «ищу женщину без материальных запросов».
Элеонора медленно выдохнула, расправила плечи и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле шкафа.
Тридцать девять лет. Тёмно-русые волосы, уложенные в мягкую волну. Серо-зелёные глаза, слишком внимательные для романтического бизнеса. Тонкое лицо, дорогая помада цвета спелой вишни, шёлковая блуза, строгий жакет цвета мокрого асфальта. На шее — маленький кулон в виде сердца, подарок самой себе после операции.
Не сентиментальный. Ироничный.
Потому что если у женщины стоит искусственный клапан, она имеет право носить сердце на цепочке и смеяться над этим первой, пока не начали сочувствовать остальные.
Дверь кабинета распахнулась без стука.
— Ты опять разговариваешь с врачом в голове? — спросила Камилла Лефевр, входя с двумя стаканами кофе, папкой под мышкой и выражением лица человека, который уже утром готов уничтожить половину человечества во имя психологической гигиены.
Камилла была лучшей подругой Элеоноры, совладелицей агентства, клиническим психологом, обладательницей чёрных кудрей, алой помады и характера, от которого даже самые самоуверенные клиенты начинали сидеть ровнее. Они вместе поднимали агентство с нуля: сначала маленький кабинет над булочной, где зимой мёрзли пальцы, а летом плавился тональный крем; потом две комнаты в старом доме с протекающей крышей; потом первый серьёзный клиент, первая скандальная удача, первые деньги, первая секретарша, первая статья в журнале, где их назвали «женщинами, которые продают любовь богатым».
— Я не продаю любовь, — сказала тогда Элеонора журналистке. — Я продаю людям шанс не испортить себе жизнь идиотским выбором. Любовь они портят бесплатно.
Статья вышла великолепная.
Камилла поставила кофе на стол и прищурилась.
— Лицо у тебя такое, будто сердце снова решило напомнить, что оно тут главный акционер.
— Моё сердце — миноритарий, — отрезала Элеонора. — Контрольный пакет у меня.
— У тебя контрольный пакет только над упрямством.
— Неправда. Ещё над сарказмом, клиентской базой и шкафом с шоколадом.
Камилла опустилась в кресло напротив, закинула ногу на ногу и открыла папку.
— С шоколадом беда. Я вчера проверяла. Там осталось три плитки.
— Проверяла или ела?
— Диагностировала уровень запасов методом внутреннего анализа.
— То есть ела.
— Я психолог. Я называю вещи так, чтобы за них платили дороже.
Элеонора засмеялась, и смех сразу вернул цвет комнате.
Кабинет был её маленьким королевством: высокие окна, книжные шкафы, старинный письменный стол, купленный на блошином рынке и отреставрированный собственными руками, два кресла для клиентов — удобные, но не слишком, чтобы люди не расслаблялись до полной глупости. На стене висели чёрно-белые фотографии старого Парижа, рядом — доска с цветными карточками клиентов, где каждая карточка означала не человека, а загадку.
Богатая наследница, боящаяся охотников за деньгами.
Вдовец, который говорил, что хочет тихую женщину, а сам влюблялся только в тех, кто доводил его до инфаркта.
Дипломат, ищущий жену «без амбиций», хотя на самом деле боялся, что умная женщина увидит его слабости.
Балерина, которой нужен был не муж, а зритель.
Айтишник-миллионер, убеждённый, что романтика — это «оптимизация эмоциональных процессов».
Элеонора любила их всех почти одинаково: с профессиональным интересом и лёгким желанием встряхнуть за плечи.
— Сегодня сначала мадам Рено, — сказала Камилла, листая расписание. — Она хочет пересмотреть анкету.
— Опять?
— Теперь ей нужен мужчина высокий, щедрый, верный, спортивный, интеллигентный, без бывших жён, без детей, без финансовых проблем, с чувством юмора, но не саркастичный.
— То есть единорог, прошедший терапию и оформивший налоговую декларацию.
— Я сказала примерно то же самое, но мягче.
— Камилла, твоя мягкость звучит как судебный приговор в бархатной обложке.
Подруга улыбнулась.
— Дальше месье Дюран. Наследник винного дома. Мама хочет ему жену.
— А он?
— Он хочет, чтобы мама перестала хотеть.
— Прекрасно. Запишем: “требуется невеста с функцией отпугивания матери”.
— И последнее: новая клиентка. Сорок два года. Развод. Двое детей. Говорит, что больше никогда не хочет замуж.
— Значит, хочет, — сказала Элеонора. — Просто боится признать, что хочет не повторить прошлую ошибку.
Камилла внимательно посмотрела на неё поверх папки.
— Ты читаешь людей слишком быстро.
— Люди повторяются.
— Не все.
— Все. Просто некоторые делают это в дорогой обуви.
Первой вошла мадам Рено.
Пахла она ирисовой пудрой, влажной шерстью дорогого пальто и тревогой. Пальцы в перчатках слишком крепко сжимали сумочку. На лице — тщательно выстроенное спокойствие женщины, которая утром долго выбирала серьги, чтобы выглядеть не одинокой, а свободной.
Элеонора предложила ей кофе, дождалась первого глотка и только потом спросила:
— Вы снова изменили требования к мужчине?
— Я уточнила, — сухо ответила мадам Рено.
— Нет, вы построили крепостную стену и удивляетесь, почему никто не приходит к воротам.
Камилла едва заметно кашлянула, скрывая улыбку.
Мадам Рено вскинула подбородок.
— Я имею право выбирать.
— Конечно. Но вы выбираете не мужа. Вы выбираете безопасное отсутствие риска. Это разные вещи.
Женщина замолчала.
За окном прошуршали шины по мокрой мостовой. Где-то внизу хлопнула дверь булочной. В кабинет на миг проник запах тёплого масла и свежего хлеба.
Элеонора чуть наклонилась вперёд.
— Вы боитесь не того, что мужчина окажется плохим. Вы боитесь, что он окажется хорошим, а вам придётся снова доверять.
Мадам Рено медленно опустила взгляд.
Вот оно.
Всегда было мгновение, когда человек переставал играть роль. Иногда оно длилось секунду. Иногда меньше. Взгляд съезжал в сторону, пальцы слабели, рот чуть приоткрывался, плечи опускались. И если в эту секунду не давить, не жалеть, не суетиться — можно было увидеть правду.
Элеонора не любила жалость. Жалость превращала взрослого человека в мокрый платок. Она предпочитала точность.
— Мы не будем искать вам единорога, — сказала она мягче. — Мы найдём мужчину, рядом с которым вам не придётся всё время держать меч под юбкой. Но для этого вы хотя бы иногда должны выпускать рукоять.
Камилла потом сказала, что это было жестоко.
Элеонора ответила, что жестоко — это оставить женщину умирать от одиночества среди идеально сформулированных требований.
К полудню она успела: убедить наследника винного дома, что жениться назло матери — плохая стратегия, потому что мать всё равно выиграет, если он выбирает жизнь вокруг её мнения; объяснить его матери, что сын не виноградная лоза и прививать к нему удобную невестку бессмысленно; отказать одному депутату, который хотел подобрать «скромную девушку, не увлечённую карьерой», хотя сам на фото обнимал трёх разных женщин на трёх разных курортах; и съесть половину плитки шоколада, спрятав вторую половину от Камиллы в ящик с пометкой «налоговые документы».
— Ты чудовище, — сказала Камилла, когда нашла обёртку.
— Я предприниматель.
— Ты прячешь шоколад в налогах.
— Там его точно никто не ищет.
День разгонялся, как карета на скользкой мостовой: быстро, шумно, с риском врезаться в чужую драму.
После обеда пришла молодая пара.
Жюль и Софи.
Он — красивый, самоуверенный, с улыбкой рекламного щита и руками, которые всё время пытались занять больше пространства, чем положено. Она — тонкая, тихая, в бежевом пальто, с глазами, где уже поселилась привычка извиняться заранее.
Они хотели «проверить совместимость перед свадьбой».
Элеонора слушала их пятнадцать минут.
На шестнадцатой поняла: свадьбу надо отменять.
На двадцатой захотела запустить в Жюля серебряной ручкой.
— Софи слишком эмоциональна, — говорил он, снисходительно улыбаясь. — Я хочу помочь ей стать спокойнее.
Софи сидела рядом и молчала.
— А что именно вы называете эмоциональностью? — спросила Камилла.
— Ну… она расстраивается. Спорит. Иногда плачет. Женщинам полезно уметь контролировать себя.
Элеонора посмотрела на его часы, на лакированные туфли, на идеальную линию стрижки, на то, как он чуть наклонялся к Софи каждый раз, когда та хотела открыть рот.
— Месье, — сказала она ласково, — вы хотите жену или домашнее растение?
Он моргнул.
— Простите?
— Домашнее растение. Тихое, красивое, стоит там, куда поставили, не спорит, не плачет, не требует уважения. Правда, иногда сохнет.
Камилла опустила глаза в блокнот.
Софи впервые подняла голову.
Жюль натянуто улыбнулся.
— Мне кажется, вы меня неправильно поняли.
— Нет. Я вас прекрасно поняла. Это моя работа. Вы хотите, чтобы Софи уменьшилась до размеров, удобных для вашего эго. А она, судя по всему, уже очень старается.
Воздух в комнате стал плотным.
— Элеонора, — тихо произнесла Камилла тем тоном, которым обычно предупреждала: ещё шаг, и клиент уйдёт со скандалом.
Элеонора не остановилась.
— Софи, — сказала она, не глядя на мужчину, — когда человек любит вас, он не просит вас исчезать по частям.
Девушка побледнела.
Жюль резко поднялся.
— Это непрофессионально.
— Возможно. Зато бесплатно.
Он ушёл первым. Дверь хлопнула так, что дрогнуло стекло в книжном шкафу.
Софи осталась сидеть.
А потом заплакала.
Не красиво, не по-киношному, а тихо, сжав губы, будто стыдилась даже слёз.
Камилла пересела к ней, подала салфетку, заговорила мягко. Элеонора встала, подошла к окну и почувствовала, как сердце снова неприятно сбилось.
Раз.
Пауза.
Два быстрых удара.
Пустота.
Она вцепилась пальцами в подоконник.
Снаружи Париж продолжал жить. Курьер на велосипеде ругался с таксистом. Женщина в красном берете смеялась в телефон. У входа в кафе официант выставлял мокрые стулья под навес.
Жизнь была наглой.
Жизнь не ждала, пока ты будешь готов.
И Элеонора именно поэтому её любила.
Вечером Камилла всё-таки загнала её в маленькую кухню агентства, где стоял диван, кофемашина, чайник, коробки с печеньем и аптечка, которую Камилла пополняла с таким выражением лица, будто готовилась к войне с самой Элеонорой.
— Сядь.
— Я стою прекрасно.
— Сядь, пока я не использовала на тебе психологическое насилие и физическое преимущество.
— У тебя нет физического преимущества.
— Зато у меня есть твои анализы и номер доктора Моро.
Элеонора села.
Камилла поставила перед ней чашку травяного чая.
— Это что?
— Напиток без кофеина.
— То есть наказание.
— То есть забота.
— Я просила не выражаться.
Камилла присела напротив. В кухне было тепло, пахло мятой, пылью от старых батарей и шоколадным печеньем. За стеной секретарша выключала принтер. В коридоре приглушённо звякали ключи.
— Ты сегодня побледнела, — сказала Камилла.
— Свет такой.
— Элеонора.
— Камилла.
Они посмотрели друг на друга.
Такие взгляды у них были с тех времён, когда агентство ещё не имело вывески, зато имело долги, холодный офис и одного клиента, который хотел жену «желательно с квартирой и без кошек». Камилла тогда сказала, что бизнес не взлетит. Элеонора ответила, что он не взлетит только в том случае, если они обе умрут от глупости клиентов раньше, чем заработают на аренду.
Бизнес взлетел.
Глупость клиентов оказалась неисчерпаемым топливом.
— Ты обещала врачу обследование, — сказала Камилла.
— Я много кому много чего обещала. Например, себе — не работать с мужчинами, которые говорят “женщина должна”. Видишь? Не всё получается.
— Это не шутка.
— Для меня почти всё шутка. Иначе слишком страшно.
Камилла замолчала.
Вот за это Элеонора её и любила: Камилла умела слышать то, что пряталось под словами. Не лезла с жалостью. Не хватала за руки. Не говорила «бедная моя». Просто сидела рядом, злилась, молчала и оставалась.
— Я не хочу, чтобы ты умерла от упрямства, — сказала она наконец.
— Это будет красиво звучать в некрологе.
— Я серьёзно.
— Я тоже. “Элеонора Вальмон. Умерла от упрямства, кофе и чужих брачных перспектив”.
Камилла закрыла лицо рукой.
— Ты невозможна.
— Зато не скучна.
— Это не достоинство, если кардиолог седеть начал.
Элеонора взяла чашку, поморщилась от вкуса и поставила обратно.
— Камилла, я знаю. Правда знаю. Я слышу его. Каждый день. Иногда ночью. Иногда в лифте. Иногда когда смеюсь. Оно напоминает мне: “милая, у тебя аренда тела не бессрочная”. И что мне делать? Лечь, смотреть в потолок и беречь себя до идеальной, стерильной, унылой смерти?
— Жить осторожнее.
— Я живу достаточно осторожно для женщины, которая с детства слышит, что ей нельзя волноваться, нельзя переутомляться, нельзя злиться, нельзя слишком радоваться, нельзя слишком много кофе, нельзя слишком быстро ходить, нельзя слишком громко смеяться. Знаешь, что самое смешное? Все эти нельзя почему-то не делают жизнь длиннее. Они только делают её серее.
Камилла смотрела на неё с болью, которую пыталась прятать за раздражением.
— Я не прошу тебя стать серой.
— А я не стану.
Элеонора улыбнулась.
— Серый мне не идёт.
Поздно вечером она осталась в агентстве одна.
Париж за окнами темнел, превращаясь в россыпь золотых пятен на мокром стекле. В кабинетах пахло бумагой, кофе, духами клиентов, воском от маленькой свечи на ресепшене и дождём, который просачивался даже сквозь закрытые окна — не водой, а настроением.
Элеонора выключила верхний свет и оставила только настольную лампу. Её кабинет сразу стал похож на сцену после спектакля: кресла пустые, чашки убраны, карточки клиентов на доске молчали, как заговорщики.
Она открыла ящик, достала шоколад, отломила кусочек и положила на язык.
Горький. Настоящий. Почти чёрный.
Вот так должна была ощущаться жизнь: не приторно, не безопасно, не диетически, а насыщенно, чтобы после неё оставался след.
На столе лежала новая папка — подарок от старой клиентки, благодарной за удачный брак. Внутри были документы, фотографии и странная вещица, которую женщина купила на аукционе: письмо XVII века, связанное с какой-то французской дворянкой по имени Элеонора де Вальмон.
Элеонора сначала смеялась.
— Даже мёртвые тёзки теперь приходят ко мне за консультацией.
Но письмо оказалось красивым.
Старый плотный лист, неровные края, чернила, выцветшие до коричневого, изящный наклон почерка. Камилла сказала, что от него веет плесенью, историей и богатой депрессией.
Элеонора теперь развернула письмо снова.
Французский был старый, витиеватый, с оборотами, от которых современный человек мог сломать шею. Она читала медленно, с интересом, наслаждаясь не смыслом даже, а фактурой: чужая рука, чужой страх, чужая эпоха.
«…мадам Вальмон всё слабее, но король всё ещё спрашивает о её здоровье…»
Элеонора нахмурилась.
«…дочь её держат при дворе как драгоценный залог…»
Дальше чернила расплылись.
Она провела пальцем по строке, почувствовала подушечкой неровность бумаги.
В груди кольнуло.
Не сильно. Сначала.
Потом воздух будто стал густым.
Элеонора выпрямилась, вдохнула — и не смогла вдохнуть до конца.
— Только не сейчас, — прошептала она зло. — У меня завтра мадам Рено и единорог.
Сердце ударило резко. Сбилось. Забилось часто, неправильно, испуганно, как птица в стеклянной клетке.
Она потянулась к телефону.
Пальцы не сразу послушались.
Экран вспыхнул. На заставке — фото их с Камиллой: обе смеются, у Элеоноры в руках бокал безалкогольного шампанского, у Камиллы — огромный кусок торта, а между ними вывеска первого офиса, кривая, дешёвая, родная.
Телефон выскользнул из руки и упал на ковёр.
Элеонора попыталась встать, но колени подломились. Кабинет качнулся. Лампа расплылась золотым пятном. Париж за окном стал далёким, как нарисованная декорация.
Страха не было сразу.
Сначала пришла ярость.
Нелепая, горячая, почти обидная.
Как это — всё?
Сейчас?
Когда у неё ещё не выпит лучший кофе в Риме. Когда она ещё не съездила в Марракеш за специями, хотя обещала себе три года подряд. Когда не сказала Камилле, где спрятан настоящий запас шоколада. Когда не успела влюбиться по-настоящему, не как в юности — глупо, не как после развода — осторожно, а так, чтобы смеяться в лицо судьбе и говорить: ну что, завидуешь?
Она лежала на ковре, щекой к старому письму, и видела совсем близко выцветшие строки.
Элеонора де Вальмон.
Тёзка из прошлого.
Скучная, слабая, благочестивая женщина, о которой кто-то писал как о вещи, мешавшей чужим планам.
— Бедная моя, — выдохнула Элеонора почти беззвучно. — Тебя, похоже, тоже не спросили.
Где-то далеко за стеной щёлкнула труба отопления.
Дождь стучал по стеклу.
Сердце сделало ещё один неверный, болезненный удар.
Элеонора вдруг подумала, что если всё-таки существует какой-то небесный администратор по распределению вторых шансов, он должен быть мужчиной. Только мужчина мог выдать женщине новую жизнь без инструкции, мелким шрифтом и в самый неподходящий момент.
Ей стало смешно.
Смех не получился — только слабый выдох.
Перед глазами потемнело.
Последней мыслью было не «я умираю».
Элеонора Вальмон была слишком упряма для такой банальности.
Последней мыслью было:
«Если там что-то есть — надеюсь, у них приличный кофе».
А потом Париж исчез.
Исчез дождь, телефон на ковре, лампа, кабинет, карточки клиентов, запах шоколада, Камиллина злость, письмо под щекой, тяжёлый воздух в груди.
Вместо них пришёл холод.
Запах воска.
Трав.
Сырого камня.
И чей-то испуганный женский голос совсем рядом:
— Мадам?.. Мадам, ради всех святых… она открыла глаза.