Апокриф о Безымянном

Часть I «Тот, кто заперт» | Глава 1. В четырех стенах

Часть I «Тот, кто заперт»

«Отпусти птицу, и она воспарит к небесам.»
Народная поговорка

Глава 1. В четырех стенах

«Живи и учись.»
Флодрéнская пословица

Ирисы, фиалки, тюльпаны…

Лиса́ндр медленно шагал по саду, рассеянно касаясь ладонью тонких стеблей. Каждый цветок был уникален: один — с изящными лепестками, другой — с пряным ароматом, третий — с хрупкими тонкими листьями. В этом разнообразии было что-то завораживающее, но в то же время — тревожное.

Всякий растущий здесь цветок был любим и ценен, но особое место занимали ирисы и фиалки. Немудрено: они испокон веков считались цветами Единой. В сердце цветника, среди разросшихся стеблей, эти цветы источали тонкий, сладкий аромат, влекущий за собой благоговейный трепет. Будто бы сама Линне́я одним мановением руки насылала ветерок, доносящий до юнца благословенный шлейф.

Фиалки, символизируя чистоту, верность и постоянство, прочно укоренились в ильфа как знак преданности богине, неизменности ее заветов. Их небесный оттенок сливался с ясным сиянием свода над головой, словно напоминая о вечности догматов. Ирисы же, с их переливами розового и сиреневого, говорили о страстной привязанности к Единой, граничащей со страхом расставания. Говорили, что Она сама вплетала их в венок, собирая на Священном поле.

Когда Лисандр садился рядом, он невольно ловил себя на мысли, как гармонично сплетаются эти цвета. Как неизменность и чистота фиалок дополняются пылкостью ирисов. Как вера живёт в этом саду, цепко прорастая между камнями.

Но как бы они ни отличались, всех их сковывали одни и те же границы сада. Как и его самого.

Тюльпаны всегда росли подле этих величественных стеблей. Их лепестки тянулись к небу, показывая всем посетителям цветника свое превосходство, изысканность и статность. Остановившись подле них, юноша опустил голову, разглядывая свое одеяние: на груди, поверх темно-бордового жилета, алел вышитый бутон тюльпана — древний знак его рода и всей флодренской знати.

Быть дворянином — значит нести не только имя, но и бремя сотен, а то и тысяч чужих обязанностей и надежд.

И, являясь продолжателем рода Ха́нгерфорд, Лисандр делал все, чтобы соответствовать такой важной, именитой фамилии. «Иметь достоинство, присущее нашему происхождению, показывать свой статус и созидать добро для нашего королевства», — всегда наказывал ему отец, Рэ́ймонд Хангерфорд. Но он не знал одного: как вообще выглядит этот мир — тот, что за высокими стенами поместья. И кому он, собственно, должен показывать свой статус? Неужто прислуге в поместье?

Никогда не покидая пределы дома и сада, Лисандр и представить себе не мог, что ждет за их границами: какие дивные пейзажи, нескончаемые дороги могут повстречаться ему… Быть может, за воротами — повозки, запряженные бравыми лошадьми, снующие вереницей по залитым солнцем дорогам? А может, гул толпы, собравшейся на удивительное действо у центральной площади? Или же колокольный перезвон — громкий, пленительный, разлетающийся по всему городу и возвещающий каждого флодрéнца о наступлении нового утра?

Именно непонятный запрет отца — не выпускать сына за пределы усадьбы — всегда расстраивал и озадачивал Лисандра. Рэймонд ведь хотел, чтобы его сын стал достойным продолжателем знаменитого рода — одного из Домов Тюльпанов, как называли аристократические семьи Флодрéна. Почему же тогда так рьяно оберегает от внешнего мира? И как бы Лисандр ни старался соответствовать ожиданиям и фамилии, для других он все равно оставался безымянным — для всех, кроме тех, кто окружал его каждый дарованный Единой день.

Подул ветер. И душистый аромат всех цветов, растущих здесь, вновь ударил в нос Лисандру. Тот вздернул голову вверх: небо снова затянуло тучами. Только он обрадовался, что октябрьский день, быть может, впервые за долгое время будет солнечным, — как тучи воротились, становясь все темнее и тяжелее. Ветер крепчал. Ещё мгновение назад его дуновение ласково, почти бережно гладило дворянина по лицу, будто здороваясь, то теперь оно стало грубым и хлестким, норовя ударить его пощечиной. Впрочем, октябрь во Флодрене был именно таким — непредсказуемым. Ясное, радостное утро легко оборачивалось тусклым и дождливым днем. И сегодня, похоже, был как раз такой день.

Хангерфорд поспешил обратно в дом, не потому, что боялся промокнуть — напротив, он любил дождь. Любил, когда вода игриво касалась его кожи. Любил, как капли шептали по плитам сада. Но на сей раз в руках была книга — одна из самых любимых. И мысль о том, что хоть одна капля повредит страницу, претила и заставляла отступить. С легким сожалением и досадой бросив последний взгляд на небо — мрачное, угрюмое, но столь родное и любимое, — он воротился к крыльцу. Поднявшись по ступенькам, Лисандр отворил массивные двери фамильного поместья. Перешагнув порог, он оставил стучащий дождь снаружи, встречая тишину, аромат свечей и старого дерева — внутри. В прихожей его поприветствовал дворецкий.

— С возвращением, лорд Хангерфорд! — учтиво проговорил он, поклонившись Лисандру. — Погода не дала насладиться прогулкой?

Его «с возвращением», повторяющееся из раза в раз, через некоторое время начинало надоедать. Будто Лисандр воротился с дальнего путешествия, а не с прогулки по саду. Да и вопрос его прозвучал скорее из вежливости, нежели из интереса.

— Увы… — пробубнил Лисандр, поправив ворот рубашки и пригладив жилет. — Погода сегодня не на моей стороне, Уильям.

— Угу. Мне поручить гувернанткам принести какие-то книги из библиотеки?

— Не стоит, сегодня посвящу время тем книгам, которые уже есть у меня.

— Угу… Нужно ли что-то попросить у герцога Хангерфорда для вас? — судя по всему, дворецкий не терял надежды лишний раз услужить лорду.

Почему-то Уильям постоянно называл отца Лисандра по титулу и фамилии, даже при разговоре с его сыном. Лисандр не понимал — то дань уважения к их происхождению, или же просто привычка, выработанная за столь долгую службу подле герцога?