Апокриф о Безымянном

Глава 3. Бремя, благословленное Ею

«Святость и вера – залог на благостную жизнь и доблестную службу.»
Церковная заповедь

«Да благословит тебя Пресвятая Линнея служить ей верой и правдой…»

Низкий голос епископа разносится по всему зданию гулким эхом, становится все глубже и ниже, пока он продолжает говорить наставления. Мальчик робко стоит напротив, внимая его словам, но все же зоркие глазки не сосредоточены на собеседнике: взгляд блуждает по помещению, разглядывая все что ни попадя. Вековые стены молчат, лишь повторяя сказанное, вторя речам, пропитанным благоговением, верой и сущей надеждой — тем, на что уповает каждый, кто посещал этот костёл хотя бы единожды. Свет просачивается сквозь резные окна: разноцветные стеклышки отражают его, отбрасывая на кафельный пол многокрасочные и пестрые блики, из которых создавался прекрасный, даже единотворный* витраж. В воздухе витает аромат ирисов и фиалок — Седрик слышал эти нотки не единожды и по-настоящему любил вдыхать этот дурманящий, чудный запах. Ладан играет с благоуханием цветов, переплетаясь в одну композицию, будто бы вместе с органом они создавали собственную мелодию, играясь не только со слухом посетителей, но и с обонянием.

«…хранить наши летописи и память о былом в целостности и сохранности…»

Вновь продолжает говорить мужчина, а мальчик вторит вслед за стенами костёла его слова, повторяя их у себя в голове. Он и не думал, что когда-нибудь будет служить на благо Церкви и приносить не только ей пользу, но и своей семье. Грудь медленно вздымается и опускается, чувствуя доносящиеся до него новые нотки в цветочной композиции. Лаванда. Непонятное дуновение, возникшее внутри церковного здания, доносит до Седрика запах. Приятный, терпкий, сладковатый… Успокаивающий, не тревожащий сознание, наоборот — убаюкивающий, усыпляющий, томный. Теперь-то было понятно, почему юнец так быстро успокоился — все благодаря ее чарам. Дурманящим. Умиротворяющим. Расслабляющим.

«Пусть Она благословляет тебя на каждое благое дело и не допускает инакомыслия в твоих деяниях…»

Сейчас в мужском голосе слышны более спокойные, мягкие и вкрадчивые интонации, пришедшие на место надменным, монотонным речам, выученным когда-то давным-давно. Быть может, и на него так влияет запах всех этих растений, запах которых заполонил не только пространство костёла, но и существо посетителей священного здания? Они будто бы обволокли все их тело крепкими нитями, окружили разум и чувства, тянув прямо к небу, навстречу Единой…

«Клянешься ли ты праведно служить на благо Церкви и Ей, беспрекословно верить в ильфа и любить Единую также, как Она — тебя?»

Лишь одно слово сейчас разделяет Седрика и дальнейшую службу здесь. Лишь оно поможет повести его по пути, исконно истинному и верному. Поможет преодолеть все трудности и невзгоды, уже произошедшие в столь детское время его жизни. Руки дрожат, ноги подкашиваются, голова начинает кружиться от дурмана цветов, но все же губы размыкаются и тонкий детский голосок произносит:

— Клянусь.

***

Вновь раздался звон церковных колоколов. Разомкнув глаза, он обнаружил себя лежащим на своем рабочем столе. Огляделся по сторонам. Неужели снова заснул прямо за работой?..

Вокруг лишь привычная глазу комната, к которой юнец успел привыкнуть за столькие годы своей службы в церковном архиве. Продрав глаза и поправив подол растянутой рубашки, Седрик вышел из комнаты, поспешив вновь приняться за работу. Воскресное утро порадовало юношу ясной погодой, которая, на удивление, все еще не испортилась. На часах было уже семь утра — привычное для него время пробуждения, — и он таил надежду, чтобы тучи вновь не заполонили голубое небо, полностью укутав дневное светило угрюмыми, серыми облаками.

Время начинать рабочий день. Конечно, обязанностей и задач уйма — главное, верить в то, что он быстро расправится с ними и преодолеет их, сильно не утратив силы. Работать в церковном архиве Седрику более чем нравилось, здесь можно было найти все, что душе угодно. Обо всем можно узнать — лишь нужно иметь сведения, где лежат необходимые знания. И именно он распоряжался ими.

Множество фолиантов, томов различного содержания и рукописей прошли через него сквозь вереницу времени, тянущуюся уже больше шести лет. Или семи?.. А может, пяти? Седрик уже не помнил, сколько именно он находился здесь. Проходя вдоль массивных, стремящихся ввысь до высокого потолка, стеллажей, он ненароком цеплялся взглядом за всякую стоящую на полке книгу, идя мимо.

Все книги здесь — кладезь уникальных, непохожих друг на друга историй. Несущие за собой память, воспоминания и былые обычаи тех времен. Архивариус был горд возлагать на себя долг беречь эти старинные рукописи, а следовательно — память о прошлых временах. Он относился к своим обязанностям очень ответственно, и при этом любил его всем сердцем, всей душой.

Поначалу он лишь помогал старенькому архивариусу, который к тому времени, когда Седрик подрос и начал становиться юношей, совсем перестал выполнять порученное. А вскоре и вовсе почил, отправившись во Флодем, прямиком к самой Линнее. Каждый раз, вспоминая его, прежний мальчик надеялся, что там ему намного лучше, чем здесь: ведь он прожил жизнь, посвятив полностью себя своему истинному долгу, той дороге, которая уж точно приведет в лучший, достойный мир.

Казалось бы, прошло всего несколько лет работы здесь, а уже кажется, что он здесь пробыл уже несколько десятков. Все те же стеллажи, все столь привычное и знакомое, ничто не бросается в глаза, нет ничего нового, неизведанного и необыкновенного. Да и дни такие же: пробуждение, работа, прогулки по столице, вечерние молитвы и сон. Иногда проходили службы, но посещение Седрика не требовалось как таковое, однако он всегда выказывал желание побыть на церковных службах, посвящая этому собственное оставшееся свободное время.

Работа церковного архивариуса заключалась в том, что следовало принимать, регистрировать и оформлять поступившие документы, контролировать их в сохранности и доступности и, конечно, вести учет — без бюрократии, разумеется, не обошлось. Поначалу было, безусловно, трудно: нечасто ребенка принимают на такую должность, но другой свободной не имелось. Даже будучи всего-то помощником пожилого архивариуса, Седрик желал произвести хорошее впечатление не только на него, но и на остальных церковников, чтобы они убедились в правильности принятого решения по поводу него.