Апокриф о Безымянном

Глава 15. Зимний шепот иное гласил

«Имеющий ухо да услышит, о чем звенят колокольчики.»
Отрывок из речений дисцидеев

Крупные снежинки медленно падали с неба, покрывая землю тонким слоем белого покрывала, даруя ей очищение. Это зрелище казалось поистине волшебным, миром одновременно недосягаемым и осязаемым. Зима в этом году вновь выдалась морозной, отчего Седрик в который раз сидел в церковном архиве, пытаясь забыться в повседневных делах и согреться. Даже сейчас, когда до́лжно праздновать столь знаменательный день, пришедший вслед за снегом и холодом, он не желал отлынивать от обязанностей помощника архивариуса. Старик куда-то вновь запропастился, отчего все дела свалились на хрупкие плечи девятилетнего мальчика.

Точнее, уже десятилетнего.

Только ночью, после двенадцати ударов курантов центральной башни Солембелл, когда на землю упала первая снежинка, и наступил юбилей мальчика. За свою короткую жизнь он успел пережить столько событий и происшествий, что они, вероятно, и не снились иным флодренцам.

И слава Единой, что они так и остались для тех несбывшимися грезами.

Теперь же Седрику приходилось свыкнуться не с одной цифрой в возрасте, а с двумя. В этом ему, конечно, помогла семья, к которой он отправился с первыми рассветными лучами своего дня рождения. Мальчику пришлось ужиться с тем, теперь его жизнь — здесь, в церковном архиве, а значит, на несколько дней он будет расставаться с родными. Однако ни епископ, поручившийся за его благополучие, ни прочие церковники не запрещали ему видеться с родными.

Сейчас же, воротившись из отчего дома, он сидел в архиве, окруженный всевозможными манускриптами, пергаментами и томами. Пыль, поднятая с их страниц, кружила вокруг, вторила хлопьям снега за окном, придавая пущую атмосферу белоснежной, холодной зимы. Деревья за окном тоже оделись в светлые одежды, погружаясь в долгий сон. Засыпало все вокруг, как и тревога в душе Седрика отступала с каждым часом. Зима приносила ему лишь спокойствие и благодать: он всем сердцем любил зимнюю пору, пусть она иногда и насылала на Флодрен пурги и вьюги… Быть может, именно зимой Единая бушевала и гневалась, не желая мириться с тем, что та губит цветы.

С утра он получил очень ценные подарки. Их было немного, но каждый был согрет материнской рукой. То, что подарено матерью, вмиг становится дороже всякой драгоценности. Подвеска в виде колокольчика была сродни тысячам слов и молитв. Седрик знал, да и каждый флодренец ведал о значении этих цветов — защита от нечисти, символ долгой удачи и спокойствия. Несмотря на морозы, этот колокольчик никогда не увянет, а лепестки его навсегда останутся раскрытыми и по-настоящему дивными. И юный помощник архивиста был уверен: его жизнь теперь не подвергнется опасности. Она будет долголетней, безмятежной и посвященной новообретенному долгу.

Но, кажется, ему предстояло получить еще один дар.

Не успев приняться за следующий том, крохотная деревянная дверь в архив распахнулась и протяжно застонала от несмазанных петель. Седрик обернулся: в помещение прошли несколько церковников, посреди которых, невозмутимо и величественно, шагал епископ. Тот, что уберег юное дарование от натисков отродья Падшей. Тот, что поручился за его благополучие при церкви и обеспечил работой. Тот, что изо дня в день вселял в мальчика надежду на лучшее будущее.

Тот, кто указал верный, праведный путь Седрику.

Юнец тут же подскочил и, поправив только натянутую на мальчишеское тело церковную рясу, сложил в покорном, почтительном жесте ладони и опустил их на пояс. Улыбка сама собой озарила его лик, но в голове лишь бушевали вихри сомнения: отчего они пришли к нему именно сейчас? Обычно поручения отдавал либо старец, которому оказывал подмогу Седрик, либо собственной персоной являлся епископ.

— Ваше Преосвященство Ансберт… — тихо, почти шепотом произнес Олдридж, слегка склонив голову в знак уважения. — У вас ко мне есть задание?

Ансберт встал напротив мальчика и в ответ лишь тихо рассмеялся. Покачав головой, он взглянул на подопечного с непривычной лаской.

— Отнюдь нет, мальчик мой, не с поручением мы к тебе пришли, — он положил ладонь на хрупкое плечо мальчика, все еще стоя на расстоянии вытянутой руки. — Тебе же ведомо, какой день ныне, ведь так?

— Верно, Ваше Преосвященство… — улыбка Седрика расползлась до ушей. — Мой день рождения…

— Именно так, — кивнул епископ и прокашлялся. — В сей день, ниспосланный Единой нам с Флодема, как знамение свыше, ты празднуешь свое рождение. И мы не останемся в стороне: мы, верные служители Линнеи, вспоминаем день, когда ты стал одним из нас. Частью… нашей семьи.

Седрик, пораженный, оглядел лица церковников, озаренные благоговейными и добрыми улыбки. Затем с неподдельным удивлением вцепился взглядом в глаза Ансберта. Его глаза тоже улыбались. И не лгали.

— Ты не просто послушник, не просто помощник в архивах. Ты сын Церкви. Дитя Единой. И посему…

Лишь теперь мальчик заметил, что руки епископа были спрятаны за спину. Любопытство, подобно зажженной свече, вспыхнуло внутри юнца, и затаил дыхание в ожидании дара.

— Мы сочли благим и праведным в сей день преподнести тебе дар. Дар, благословением Единой тебе уготовленный.

Наконец, подарок показался из-за спины Ансберта. Скромная, но изящная деревянная шкатулка с замочной скважиной в виде треликса, обрамленная серебром, покоилась в его руках. Седрик еле сдерживал порыв вскочить и раскрыть ее самому, узреть, что находится внутри. Это был первый подарок, полученные так неожиданно.

— Седрик Олдридж, сын и дитя Единой, некогда спасенный от рук ереси, да прими же дар ты наш священный, — в своей возвышенной и благородной манере произнес епископ: каждый раз, когда он так разговаривал с Седриком, тот думал, как бы не заснуть от такой колыбели. Держа одной рукой дно шкатулки, Ансберт приоткрыл крышку, слегка наклонив ларец вперед.

Юнец встал на носочки, вытянув шею. Ему ужасно хотелось узреть, что таилось внутри. И он тут же ахнул, а глаза его, казалось, засияли пуще самого звездного небосвода. В шкатулочке лежала маленькая икона.