Апокриф о Безымянном

Глава 17. Когда волна глядит в глаза

«Корабль, забывший свой берег, никогда не найдет гавань.»
Хаутпортская пословица

Утро началось лишь с одной фразы. Хлесткой, застрявшей в голове занозой. Не дающей покоя, бьющей гулким колоколом в виски.

Он должен извиниться. Даже если его не захотят слушать. Даже если не простят.

Он должен. Иного не дано.

«Говорят, осознать свою вину — значит пройти половину пути к искуплению. Но так ли это? — размышлял Лисандр. — Вот и проверим.»

Мама бы одобрила такой поступок… наверное.

Мысли о ней за эти сутки посещали Лисандра чаще, чем за всю сознательную жизнь. Дарованная. Член Ковена. Одна из сильнейших. А он — ее сын.

Теперь он хотел стать, как она: могущественным, честным, справедливым… Чтобы в его крови бушевала смелость, чтобы имя его матери звучало в нем самом.

И первый шаг — примирение с Сивердом. Иначе никак. Он натворил дел, устроил бушующий водоворот между собой и наставником, который следовало утихомирить.

В этот раз Лисандр встал раньше остальных. Выйдя из своей комнаты, надеясь найти Сиверда — тот, по наблюдениям юноши, просыпался спозаранку, — но наставника нигде не было. Рассвет вовсю полыхал на горизонте, освещая снежные сугробы и тусклые городские дома. Зимнее утро просыпалось следом за жителями после морозной ночи, и юноша мог не тревожиться: он успевал.

До восхода из домов боялись выходить. Что уж говорить — никто и не норовил очутиться за пределами очага. Всему виной указ Ведающего Инквизитора, дошедший до северного города: комендантский час по всему Флодрену, от заката до рассвета. Лисандру не помнилось, чтобы когда-либо доходило до таких мер. Впрочем, себе он не доверял — в четырех стенах поместья приказы и законы его не касались, а значит, и вспоминать было нечего.

Даже незримо, тень Ведающего ложилась на каждый дом, угол и закоулок. Никто не мог ускользнуть от его стражи. Но когда яркое светило вставало над морем и городом, указ терял силу.

И когда рассвет вовсю залил небо ослепляющим сиянием лучей, Лисандр двинулся к выходу.

Облачившись в одежду попроще и непригляднее, он накинул мех и прикрыл лицо. В очаге Сиверда не было — значит, он где-то неподалеку.

Если Сиверд и был где-то рядом, то точно там, где слышно море. Где волны бьют о скалы и бушует прилив. Но не в городе, где по ушам бьет нескончаемый людской гул.

Улицы Торнвика еще пытались очнуться от ночных грез, влиться в утреннюю колею. Казалось, густой туман висел не только над ними, но и над разумами жителей: люд постепенно выходил на улицы, двигаясь в неизвестном Лисандру направлении, однако его можно было пересчитать по пальцам одной руки. Одни шли к тавернам, торжественно стоящим посреди улиц, другие — к морю, третьи — к окраинам. Снег скрипел под сапогами, сияя под морозным солнцем. Но даже яркие, ослепляющие лучи не справлялись со своей работой: в городе все еще было морозно и сыро. Лисандр то и дело оглядывался по сторонам, ведь понимал: одно неверное движение, и тени за углом обернутся смертным приговором.

Миновав закрытые лавки и выщербленные каменные стены, он выбрался из лабиринта тесно прижатых друг к другу зданий. Перед ним раскинулась дивная и открытая набережная, не окруженная каменными баррикадами. Море здесь не знало льда даже в лютые морозы: оно бушевало, ревело, рвалось к берегам. Ветер хлестал по лицу, выбивал воздух из легких, и все вокруг напоминало: Лисандр стоял на мысе Ветростой, земле вечной бури, оправдывающей каждым порывом свое имя.

И там, как он и ожидал, стоял Сиверд. Его широкие плечи, закутанные в серый плащ, заслоняли собой часть набережной. Мужчина напоминал неподвижный утес, упрямо стоящий посреди бушующей стихии: лишь край плаща трепал буйный, юркий ветер, словно парус. В его осанке было что-то величественное, суровое — та сила, что рождается не в юности, а в прожитых годах. Казалось, что он смотрел не в даль моря, слушая его грохот, но и дальше, куда юноше пока не дано было заглянуть.

Юноша подошел ближе, шаг за шагом поднимаясь к оконечности. Страх расползался в груди, сердце билось так, будто норовило в любую секунду вырваться наружу, уже стоя в горле. Лисандр редко ошибался — а значит, и извиняться почти не умел. Сейчас же он даже не знал, с чего начать.

— Сиверд, — тихо позвал он. Голос предательски дрогнул. Лисандр больно прикусил губу, чтобы не выдать робость.

Наставник не обернулся.

— Я… хотел извиниться. За вчерашнее. За то, что… подверг себя опасности. И… — слова застряли комом в горле. — И что разочаровал вас.

Долгое молчание. Молчал Сиверд — неподвижный, как утес. Молчал и Лисандр — дрожащий, как осиновый лист. Молчал потому, что больше не находил слов. А если бы и нашел, они бы оказались излишними. Только протяжные крики чаек рвали небо и тонули в гуле Хаутова моря, словно сама стихия пыталась разорвать эту тяжелую тишину между двумя Дарованными Воды. Либо призвать их к разговору.

— Думаешь, что одно твое «извини» все исправит? — наконец ответил Сиверд, и Лисандр вздрогнул от его сурового тона.

«Неужели он так сильно на меня серчает? Неужто правда считает, что я натворил невесть что?» — юноша молчал, спрятав дрожащие руки за спиной и вытянувшись, словно стебелек.

— Ты еще слишком юн, чтобы понимать цену своих ошибок, — Сиверд произнес это резко, но сдержанно. Его слова резали воздух, подобно хлестким ударам ветра.

Лисандр сделал шаг ближе. Он стоял почти вплотную к краю набережной, где море вздымалось внизу, и всё же не отступил. Сиверд же по-прежнему смотрел вдаль.

— Тогда научите меня, — выпалил Лисандр. — Я не хочу быть обузой.

Он взглянул на лицо Сиверда, которое беспристрастно смотрело вдаль. Сердце билось слишком быстро — так, что Лисандр кое-как поспевал за его биением, а за дыханием — и подавно.

И резко Сиверд повернулся: лицо скривилось, на скулах играли желваки. В этом выражении была не только злоба, но еще и усталость. И… боль?