Апокриф о Безымянном

Часть III «Тот, кто окрылен» | Глава 21. Где плещут волны и пахнут лютики

Часть III «Тот, кто окрылен»
«Птица, что не ведала неволи, и падения не боится. А та, что вырвалась, летит дрожа.»
Народная мудрость

«Соль моря и сладость цветов редко делят один берег.»
Хаутпортская пословица

После заснеженных дорог и белой пелены перед глазами было странно узреть распростертый внизу горизонт. С каждым шагом, тонувшим в глубоких сугробах, приближался и живой, неподдельный шум моря.

Сначала весь мир свелся к одному звуку. Он не гремел и не бушевал: до слуха доносились отзвуки достигающих берега волн, и казалось, стихия отчаянно зазывала к себе. Но вскоре к этой мелодии прибавился звон железа – неужто кузнецы здесь встают так рано?

Светало все ярче. И с каждым шагом город просыпался от морозной дремоты ночи. А вдогонку за рассветом пробуждались и запахи: сперва – отчетливый запах соли, затем – пряный аромат, а следом – запах рыбы. От этой триады неистово кружило голову; мысли неустанно путались, а ноги переставлялись одна за другой, словно налитые свинцом. Едва успев воспрянуть духом, тело ощутило, как усталость снова накатывает волной.

Дома теснились вдоль склона: окраину занимали мрачные, промерзшие деревянные постройки с темными крышами. Но вдалеке, за холмом и мириадами низких крыш, виднелись каменные домишки, на которых благополучно рос мох, а черепицы под дымкой морозного утра казались рыбьей чешуей. Город дышал двумя ароматами: нортлендским северным духом и флодренским цветочным дуновением. Здесь не было шпилей или башен – лишь дальний силуэт маяка, теряющийся в рассветном мареве. И хотя они пришли пешком, именно он стал светочем на пути.

После всего, что случилось этой ночью, было неимоверно странно чувствовать шлейф… свободы – той самой, что верховенствовала над жителями. Здесь царила жизнь: понаслышке шумная, веселая, запоминающаяся. Здесь нет места страху, нет места буйным кострам Инквизиции и теням Ведающего. Запах и шум моря уносили за собой не только следы ночи, но и тревогу, встречая посетителей с распростертыми объятиями.

И этим городом оказался Хаутпорт.

Лисандр наконец ступил на вымощенную камнем извилистую тропу, ведущую прямиком вниз, к узким улицам. Он всякий раз пытался держать курс вперед, но взгляд то цеплялся за красочную вывеску, то блуждал дальше по дороге, то возвращался к игривым волнам Хаутова моря. И чем ближе он был к нему, тем отчетливее ощущал: силы возвращаются, наполняя сердце решимостью и даже облегчением.

Хаутпорт и вправду поражал своим видом. Спускаясь по серпантину к порту, путники шли меж деревянных домов, изредка – каменных. Лисандр подметил: архитектура здесь отличалась от столичной и от тех городов, что они видели прежде. Камень и дерево сплелись воедино, найдя общий язык. Темные балки делили стены на аккуратные квадраты, точно страницы книг, в которых таились будь то история рыбака, сага о купце или сказ про моряка. А местами они сходились накрест, будто чьи-то ладони удерживали дома от юркого ветра. И казалось, Хаутпорт держался именно на этих перекрестных линиях, придавая ему северное, непоколебимое лицо.

– Единая, здесь так и тянет рыбой, – прошептала Далия, прикрыв нос рукой. Она поморщилась, но старалась не подавать виду.

– Да что уж там, смрадит, – процедила Амелия, не стесняясь зажимать ноздри пальцами.

– Зато море слышно, и пахнет им, – подметил Лисандр, вдыхая полной грудью северный воздух.

Рыбой и правда пахло сильно. Причем сырой. Но после зловония оленины, запомнившегося Лисандру еще с детских лет, этот запах казался почти безобидным.

Петляя меж домов и каменных ступеней, они дошли до края пристани, где народ сбился в плотную толпу. Лисандр не смог разобрать и слова, он сразу понял: они сетовали на чужом ему языке. То был не диалект, не искаженная фраза, а нечто сотканное из грубых, резких, цепляющихся друг за друга звуков. Порою речь превращалась в скороговорку, а иногда – в глухую, режущую слух какофонию. Язык отторгал юношу, и от непривычного звучания кружилась голова, не позволяя собраться с мыслями.

Однако догадка пришла сама:

– Нортлендский? – озвучил Лисандр.

– Ага, – кивнул Седрик. – Он самый. Его трудно не отличить. Флодренский мягче, а он – рубленый. Впрочем, среди нортлендцев можно разглядеть и флодренцев: общаются как свои. Может, помогут.

– Может, – вздохнула Далия, переминаясь с ноги на ногу и поправляя платок. – Хоть бы жилье найти. А то уже сил нет. Присесть бы где…

Лисандр заметил, как осунулось ее лицо и как часто она шмыгала носом – лишь бы не простыла. Им действительно следовало найти место, чтобы наконец согреться. В Хаутпорте особенно чувствовались уколы морозных игл.

– Надо бы, – отчеканила Амелия, оглядываясь по сторонам. – Сейчас мы в Старом центре. Здесь одни нортлендцы. Все осталось еще со времен колонизации. Надо возвращаться в Новый; там и общаться сможем, и ночлег найдем. Мы здесь не на один день.

И вправду: оглядевшись, Лисандр понял, как деревянные многоэтажные дома незаметно сменились чередой каменных, низких построек с нависающими фонарями и крутыми лестничными подъемами. Здесь все пахло солью, смолой и еще чем-то резким, пока незнакомым. Но даже от этого запаха ему стало не по себе: он впивался в его одежду липким слоем. Амелия оказалась права: это наследие нортлендского прошлого, когда проигравшая войну Инсания уступила прибрежные земли на несколько десятков лет. Нортлендцы благополучно приплыли сюда и воздвигли гавань.

Впрочем, сейчас, помимо новых впечатлений и старых сведений о Хаутпорте, желанным казалось одно – воротиться в Новый центр, где сильнее всего ощущался… дом.

– Тогда пойдемте скорее, – проговорил Лисандр и первым направился к каменным ступеням, откуда они и пришли. – А то еще не хватало, чтобы на нас какая-нибудь балка свалилась. У верфи стоять – не самая лучшая идея.