Апокриф о Безымянном

Глава 24. Клонится ирис пред георгином

«Тот, кто усомнился в Свете, уже возлюбил Тьму.»
Отрывок из Священного Писания

Утро в Хаутпорте началось с тумана. Не легкого, как дыхание моря, а густого, вязкого, словно он пытался скрыть нечто неприемлемое для людского взора. Март в морской гавани выдался таким же морозным, как февраль: если этот факт досаждал другим, то для Седрика напротив, это казалось делом привычным и даже приятным. Даже несмотря на слякоть и лужи посреди дорог, снег и сугробы доставляли ему странное удовольствие. И когда замерзал март, Седрик вопреки всем возмущениям прочего люда наслаждался инеем на стеклах и чудесами мороза. Здесь зима никак не хотела отдавать бразды правления благоухающей весне. На то это и север: он всегда был непреклонен перед нападками и волей тепла.

Но отчего-то вместо привычного шума и гула моряков у верфи, радостного смеха торговцев на Улице Штормовых Лавок, везде царило настороженное безмолвие, нарушаемое лишь скрипом вывесок и шумом прибоя. До этого разговорчивые торговцы, рыбаки обратились молчаливыми статуэтками, что лишний раз и словечка не произнесут. А даже если и молвили, то делали это будто поневоле.

Седрик не мог не ощутить всем нутром это осязаемое чувство — страх. Он пропитывал каждый взгляд, каждое движение, липкой паутиной цепляясь за одежду и проникая в глубины души. В детстве ему казалось, что страх очищает, удерживает от гнева и гордыни; ныне он видел, как он превращает пылкие сердца в холодные камни, лишая их воли и свободы. Впрочем… кто он такой, чтобы судить? Ведь сам он шел по узкой улице Старого центра, приглаживая плащ и пряча седую прядь под сажей, подобно преступнику, которому до́лжно скрывать истинное лицо. Он сам был заложником этого ужасного чувства, страшился попасться под взор любого Исполняющего. Он свято уверил, что его ищут по всему Флодрену, что епископ сделает все, чтобы разыскать своего воспитанника. До этого архивариус думал, что это лишь проявление беспокойства за него. Но с недавних пор мысли переменились, и этот жест обратился смертным приговором. Он попытался отогнать эти размышления подальше, куда-то за пределы Хаутова моря, продолжая ступать по вымощенной камнем улице, думая о поручении.

Он не узнавал Хаутпорт — до этого свободолюбивая гавань превратилась в один из многих городов Флодрена, что поддались натискам Инквизиции. Только город вернулся в строй после ее ослабших нападок, так спустя несколько недель она снова начала наседать на жителей, усилив обходы и патрули. И это досаждало не только уроженцам, но и путникам, которые все никак не могли спокойно выдохнуть и дождаться нужного часа, чтобы отчалить из порта навстречу столице.

Поручение от друзей изначально казалось легким — просто поговорить с жителями о чем-то непринужденном, а потом сменить тему на нечто поважнее. Например, об обстановке в городе, об Инквизиции. В теории это действительно могло бы быть проще простого — хаутпортцы, а уж тем более торгаши и купцы, по его наблюдениям были особенно разговорчивы со всеми. Но не в этот раз. Седрик заходил в различные лавки, таверны, даже к стоящим у пристани морякам, расспрашивал сначала о туманной погоде с утра, о прогнозах, о свежих поставках из Нортленда… И даже на такие простые вопросы люди отвечали односложно, будто рапорт составляли. А когда заходила речь о чем-то связанным со слухами, они тут же отмахивались и уходили восвояси под предлогом важных дел: отгрузить товар, обслужить гостей или протереть полки с сувенирами. Впрочем, вывод был один — в виде одного и того же ответа:

«Мы ничего не знаем, юнец. Здесь все спокойно, как и обычно. Ступай.»

Даже дети не играли на улицах, а «У Ушастого Тюленя» и вовсе не было народу. Никто не вился вокруг деревянной статуэтки, не гладил тюленя по макушке, даже если проходил мимо. Это навевало еще большую тревогу и даже некое разочарование. Исследование настроя и мыслей горожан не принесло никаких цветков. Седрику не свойственно было так легко мириться с провалом, отчего он пошел ближе к пристани, чтобы хоть как-то успокоиться и собраться с мыслями.

На самом деле архивариуса тревожило не столько отсутствие ответов, сколько отчетливость тишины, обволокшей Хаутпорт от пристани до самой его окраины. Он уже слышал ее прежде, когда ещё был прислужником в архиве и послушником в церкви.

Седрик остановился у перил, взирая на расстеленное море, уходящее до края горизонта. Над гладью лежала дымка, точно пелена перед глазами, рассеивающаяся с каждым новым приключением с новообретенными людьми в жизни.

И с каждым новым днем он прокручивал в голове воспоминания, одно за другим. Благодаря сегодняшней вылазке в город, архивариус вспомнил назидания епископа, что он произнес однажды:

«Страх — лучший язык, на котором Единая говорит с безъединцами.»

Юный послушник тогда кивнул, принимая его учение как беспрекословную истину, как неоспоримую аксиому, как завет. Епископ сам умел порою запугать мальчишку: методично, подбирая правильные слова. Так, что новоиспеченный воспитанник в тот же миг уносил ноги вслед за его молвой. Тогда Седрику казалось, что тем самым он спасает его.

Теперь глядя в свое мутное отражение в морской глади, он отчего-то еле слышно прошептал, нахмурив брови:

— Я столько лет верил, что это правильно… Теперь почему-то не могу даже думать об этом.

От собственных слов ему стало не по себе. Сердце жгло, точно от самого праведного и пылкого костра Пламени Истины. Будто эти слова было непозволительно не то чтобы произносить вслух — даже прокручивать в мыслях. Будто он сказал нечто грешное, свойственное еретикам и безъединцам, отступникам. С каждым вздохом внутри что-то рушилось, лишаясь опоры, на которой держалось столько лет. И рухнуло в одночасье, заставив почувствовать опустошенность и… свободу мысли. Все думы о принципах Церкви, до этого казавшихся совершенно обыденными, сейчас обратились ужасающими. Он не сомневался ни на минуту в них до злосчастного мгновения — когда Лисандр приоткрыл ему завесу тайны: Иные — не отпрыски Падшей, не приспешники Адайн, а такие же ильферы, как и все остальные. Что они верят в Единую, что следуют ее нравоучениям прилежнее всякого церковника.