Апокриф о Безымянном

Глава 30. Иным становится тот, кто в четырех стенах рос

«Нет тюльпана без корня, как нет благородства без испытаний.»
Флодренская пословица

Боль.

Необузданная.

Разрывающая изнутри, жаждущая вырваться наружу.

Режущая. Ноющая. Нескончаемая.

Лисандр чувствовал её. Но для Седрика все кончилось. Его убили. Прямо на его глазах. Ладонь, минуту назад горячая и отзывающаяся слабым движением под пальцами Лисандра, лежала безжизненно и хладела с каждым мгновением.

Юноша бесцельно провел пальцами по бледным костяшкам чужой руки, силясь вернуть жизнь тому, кто ушел навсегда. В животе Седрика зияла дыра. Эта рана, все ещё кровоточащая, вынуждала Лисандра отводить взгляд и… не сдерживать слезы.

Они больше не дышали одним воздухом. Не делились переживаниями. Не лелеяли общие мечты. Теперь навечно разделились их пути, их битвы, их миры.

Если тот, ради кого Лисандр оборонялся, покинул его… какой прок защищаться?

Зачем подчиняться страху?

Зачем думать о последствиях?

Зачем пытаться выжить, когда еще один смысл этого мира рушится под ногами?

Лисандр сжал челюсти. Его плечи дрожали, и дрожь эта шла не от холода снаружи — от ярости изнутри, что кипела и не находила выхода.

Пламя Амелии вспыхивало где-то позади рьяными всплесками, одаривая двоих последним теплом. Однако… для Седрика оно опоздало. Зато его яркости хватило, чтобы выдернуть Лисандра из оцепенения.

Он медленно поднял голову. Мир расплывался в слезах, превращаясь в грубые мазки. Сквозь эту пелену Лисандр видел лишь фигуры — тени Инквизиции, тени, укравшие ещё одну жизнь.

Тени, которые следовало стереть. До последней.

И вода внутри него, таящаяся и обуздываемая все это время, прорвалась наружу, как взбесившаяся река, сметающая плотину.

Лисандр поднялся. Реальность за гранями его боли превратилась в размытое пятно, обратилась акварелью, по которой провели мокрой кистью. Слышался лишь гул крови в висках и разрывающий воздух треск огня Амелии.

И в одном из таких зловещих отблесков пламени показался он.

Гирсом Беллфлауэр.

Ведающий стоял в стороне, взирая на все, как со своей личной трибуны. Он смаковал зрелище, холодно разглядывая каждого бьющегося за свою сторону, словно те были фигурами на доске. Он был изваянием, но все еще живым. Застывшим, но дышащим, ожившим монументом собственной незыблемой власти.

Инквизитор не вмешивался. Выжидал момент.

Но голова его едва дрогнула, когда Лисандр поднялся. Точно хищник, уловивший новое движение в привычной картине бойни. Будто Беллфлауэр узрел в юноше — или на нем — нечто, достойное его пристального внимания.

А Хангерфорд чувствовал не только тяжесть взгляда Гирсома, но и тепло осколка: он согревал, подпитывал, толкая выплеснуть поток воды не только на Исполняющих, но и на самого Ведающего. Смести с пьедестала, лишить спеси, заставить познать тот же животный страх, что он сеял годами. С каждым вдохом жар Турмалина становился все яростнее. С каждым шагом — призрачный, лишь ему понятный звон, отдававшийся в костях и в самой сердцевине бытия.

И… Гирсом тоже его уловил?

Он поднял взгляд выше и оскалился, прищурившись. Точно хищник, увидевший добычу. Но вместо голода в его глазах мелькнуло нечто другое: прозрение, резонанс и… притяжение?

Осколок бушевал, откликался на Дарование Лисандра. И именно этот момент, когда взгляд Ведающего зацепился за Лисандра, стал точкой невозврата.

Слева, за спиной лорда, землю затрясло от удара плененного Дарованного Земли. Справа Амелия осветила темноту языками пламени. Эирлис отражала удары с точностью, которую Лисандр прежде никогда не видел: каждый её выпад был сродни мольбе о помощи, зову о прозрении. Она управляла Дарованием Воздуха, не пытаясь ранить плененных, а пробудить их от морока, освободить от цепей.

— Лисандр! — Амелия сорвалась на крик.

Но он не отвечал. Слышал лишь воду, которая собиралась вырваться наружу.

И позволил ей это сделать.

Первая же волна сорвалась так резко, что он едва сам удержал равновесие. Неукротимая, хлещущая, как обезумевшее море в шторм. Плененные Дарованные бросились вперед, и вода пронеслась над их головами ледяным хлыстом, сбив двоих, ранив третьего.

Ему больше не нужно было думать. Только бить.

В этот хаос встрял ещё один звук: четкий, механический, отзывающийся в голове ударами молота. Юноша обернулся и увидел Гирсома. Уже ближе, чем мгновение назад.

Он не шагал, а будто скользил по полу собора. К Лисандру. К… осколку? Но в бой не вступал.

Гирсом прожигал взглядом не Дарованного. Его взор был устремлен сквозь него. Куда-то за его плечом, но при этом на спину. Он…

Чувствовал осколок? Тянулся к нему?

Но как Обычный может чувствовать Турмалин? Как Обычный может отзываться на магию, на её зов, на её импульс, если никак не может быть связан с ней?

Отчего-то в памяти всплыли слова Эирлис:

«Дарование не живет само по себе. Оно растет вместе с человеком, и с ним же умирает.»

Одна капля упала в море сомнений.

«Но бывают исключения. Когда душа не уходит полностью. Когда тело вновь оживает.»

Вторая капля канула в водную гладь. По ней прошла едва видимая рябь.

«Таких называют лименумами. Они не могут владеть магией, ибо она угасла вместе с душой. Но они могут чувствовать её.»

Третья капля. За ней бурление. И следом девятый вал.

Гирсом — лименум. Ходячий мертвец. Дарованный, умерший и оживленный по чужой воле.

Ведающий смотрел не на Лисандра. Он глядел на второй осколок, упрятанный его же рукой.

И хотел заполучить его обратно.

Тяжесть откровения грянула на Лисандра неподъемным, ледяным грузом. Внутри на него обрушилась волна, как и осознание сущности Ведающего. Но осмысливать не было времени. Каждая минута на счету. Также, как и их жизни. Бой вокруг превращался в бушующее море: земля тряслась под ногами, огонь рвался вверх, а воздух сжимался и расширялся из-за всполохов магии.