Апология любви

Часть 1. Начало. 1 глава "Стеф"

В тот день Париж затянуло тяжёлым небом. Серые тучи повисли над городом, будто придавив его после завершения судебного процесса.

У главного входа в здание суда кипела жизнь: галдящие репортёры, словно возбуждённые звери, толпились у ворот в ожидании эмоций, ошибок, боли, слёз — чего угодно, что можно было бы превратить в сенсационный заголовок. С обратной стороны, у служебного выхода, стояла гнетущая тишина.

Оттуда выбежала девушка: её губы дрожали, руки беспорядочно перебирали карманы, цеплялись за волосы, касались лица, которое всё ещё сохраняло вынужденное равнодушие. Она добежала до ограждения и резко остановилась, согнувшись пополам. Опустив голову к светло-серой плитке дорожки, её рука вцепилась в холодные стальные прутья, как в единственную опору, и крепко сжимала их. Продолжая смотреть вниз, девушка закрыла глаза и попыталась привести учащённое дыхание в порядок. Слова судьи всё ещё звучали в голове, но их смысл оставался непринятым.

Когда позади раздался строгий голос тёти, девушка резко открыла глаза, точно в испуге, и медленно обернулась.

— Ваше поведение недопустимо. Впрочем, я не удивлена — с таким отцом…

Мадам де Верже смотрела на племянницу свысока, кутаясь в соболиный полушубок. Её острый подбородок был чуть приподнят, словно она обращалась не к ней, а к воздуху над её головой. Рядом с тётей шли помощник Хуго Гар и адвокат Карл Дрю.

— Стефани, прошу вас, примите мои извинения. Я сделал всё, что было в моих силах, — произнёс Карл, приблизившись.

Этот тучный мужчина в тесном пиджаке, пуговицы которого едва держались, осторожно коснулся её плеча и тяжело вздохнул.

Стеф держалась ровно, но отсутствие хотя бы тени искренности в извинениях заставило проводить его звериным взглядом.

— Я подам апелляцию, — спокойно, но неуверенно сказала Стеф, обращаясь к мадам де Верже. — И не смейте при мне упоминать отца, особенно в таком тоне. Вы позорите его память, мадам.

Тётя хмыкнула и коротко кивнула.

— Ни одна, запомните, ma chèrie[1], ни одна принадлежащая мне впредь картина не возместит подорванного здоровья и искалеченной жизни моей сестры. Примите поражение с гордостью и достоинством — если ваша порода вообще знает значение этих слов. Хуго, allez[2].

Хуго был горбатым, худощавым, седовласым стариком. Он раскрыл зонт над своей госпожой и проводил её к машине. Стеф не сводила взгляда с тёти, а затем и с автомобиля, пока тот не скрылся за углом.

Будь в Стеф хоть немного безрассудства или хотя бы силы, вытянутые из неё неделей голода и подготовкой к заседанию, она наверняка попыталась бы вырвать металлический столбик ограждения и швырнуть его в проклятую машину. От мыслей о расправе, рождённых чувством несправедливости, Стеф отвлек единственный живой силуэт на пустой улице.

Среди деревьев, чьи листья сохраняли форму, но утратили цвет, будто кто-то намеренно вытянул из них зелень, на скамье сидел человек в серой толстовке с накинутым капюшоном. Он сидел спиной к девушке, неподвижно, как часть пейзажа. Похожую толстовку когда-то носил её отец — и одной этой ассоциации хватило, чтобы Стеф почувствовала, как отчаяние сжало её сильнее.

Неужели тот день мог стать ещё хуже?

Пешком она направилась к единственному и, вместе с тем, последнему месту, где могла получить помощь. С бульвара Бессьер она свернула на бульвар Ней. Вдоль улицы тянулись бесцветные одинаковые дома, обанкротившиеся магазины, когда-то, должно быть, процветавшие, и люди, чьих лиц Стеф не различала, будто их и вовсе не существовало.

Спустя примерно час утомительной, ставшей уже привычной ходьбы она добралась до психиатрической клиники в районе Сен-Дени. Медсестра провела девушку во внутренний двор, со всех сторон окружённый высокими стенами здания.

Среди немногочисленных пациентов в больничных одеждах Стеф быстро отыскала нужную. В дальнем углу, под тенью деревьев, на траве сидела женщина. Кожа её лица была тусклой, с сероватым оттенком; под глазами темнели тяжёлые, пугающие круги. Руки, лежавшие на коленях, казались непривычно худыми, а кожа на них свободно собиралась складками, будто тело за короткое время лишилось внутренней силы.

Трудно было поверить, что когда-то этой женщиной восхищались и называли воплощением французской красоты. Её худые пальцы медленно обрывали лепестки белого цветка.

Стеф подошла к ней. Женщина медленно подняла голову: веки у неё то и дело непроизвольно дёргались, а лицо оставалось неподвижным и безжизненным.

— Мадам де Верже выиграла суд, — тихо сказала Стеф.

— Передай ей мои поздравления, — медленно ответила женщина, выговаривая слова с усилием.

— Она не желает меня слушать. Я хочу, чтобы ты поговорила с ней.

Женщина медленно покачала головой, словно в замедленной съёмке. Стеф глубоко вздохнула, задержалась на месте, будто собираясь уйти, но всё-таки заставила себя подойти ближе и села рядом.

— Мам… Она избивала меня, лишала еды и обращалась со мной хуже, чем со своими собаками, будь они прокляты. Суд отклонил это за недостатком доказательств. Ты должна понимать, на что она способна. Почему ты не пытаешься защитить меня?

Мать ничего не ответила и продолжила обрывать лепестки, глядя перед собой притуплённым взглядом.