Архипелаг Пороков

Глава первая

В большом прекрасном саду, где смешались розы — алые, белые, цвета старого вина, — и фиалки прятались в тени раскидистых кустов, а ландыши стелились по земле белыми колокольчиками, было тихо и тепло. Пахло сырой землёй, сладким мёдом и чем-то неуловимо горьким, как полынь. Солнце пробивалось сквозь листву, оставляя на мраморных дорожках кружевные тени. Чуть поодаль журчал фонтан, и время в этом саду текло иначе — медленно, неохотно, будто само смаковало каждое мгновение.

В глубине сада стояла небольшая резная беседка из тёмного дерева, увитая плетистыми розами. Внутри, под резным сводчатым потолком, стоял круглый столик с белой скатертью. На нём — изящный фарфоровый сервиз с золотым ободком: заварочный чайник, молочник, две чашки на блюдцах, тарелка с тонкими ломтиками лимона и вазочка с песочным печеньем. За столиком, в мягких кованых креслах, сидели две женщины.

Элеонора Кастель была хрупкой, болезненно бледной и пугающе молодой. В свои тридцать четыре года она выглядела едва ли на двадцать — солнце, пробивавшееся сквозь кружево беседки, подсвечивало её идеальную, гладкую фарфоровую кожу, лишенную даже намёка на возраст. На ней было простое льняное платье цвета слоновой кости, с вышитыми по подолу васильками. Светлые волосы небрежно собраны в узел на затылке, несколько прядей касаются тонкой шеи. Она выглядела словно часть сада, такая же изящная и полупрозрачная, как лепестки роз, что свисали над её головой. Её длинные пальцы с чуть испачканными землёй ногтями гладили край фарфоровой чашки. Чай в ней уже давно остыл.

Напротив, в кресле, обтянутом выцветшим ситцем, сидела Марта Монтгомери — пышная, румяная, с тугими рыжеватыми завитками, выбивающимися из-под шляпки с искусственными вишнями. На фоне цветущей, девичьей свежести Элеоноры Марта со своей грузной приземленностью казалась гораздо старше, чем была на самом деле. Её платье — добротное, яркое, с оборками — сидело на ней, как на заботливо ухоженной фермерше, которая нарядилась в город. Она держала чашку обеими руками, отпила глоток и, поставив её на блюдце, продолжила говорить без умолку.

— И представь, — щебетала Марта, — герцогиня Леннокс надела в опере платье, расшитое такими мелкими жемчужинами, что их почти не видно! Но когда свет падает… О, Элеонора, ты просто обязана это увидеть! Я слышала, их привезли из самой Венеции. А ещё говорят, что лорд Кроули...

Элеонора ласково кивнула, но её живые, ясные глаза уже блуждали по саду. Она смотрела, как лимонница, бабочка с бледно-жёлтыми крыльями, садится на розовый куст, трепеща в солнечном свете. Затем её взгляд переместился к дальней арке, где старый садовник Витторио осторожно сажал новые цветы — его руки, тёмные и мозолистые, бережно приминали землю вокруг тонкого стебля, и в этом движении было что-то истинное, почти священное.

Взгляд Элеоноры скользнул по саду и остановился на скамье под раскидистым платаном, где сидели два мальчика. Арне и Рузвельт. Они были настолько разными, что казалось — два мастера писали их совершенно непохожими красками и кистями.

Арне был бледен, худ и почти прозрачен на фоне белого мрамора. Тёмный костюм-тройка сидел на нём безупречно, словно вторая кожа — с иголочки, застёгнутый на все пуговицы. Даже здесь, в залитом солнцем саду, он выглядел маленьким нотариусом или учёным, который потерял свой кабинет и случайно очутился на свежем воздухе. Мальчик сидел идеально ровно, натянув спину струной и сложив руки на коленях. Его чёрные волосы были аккуратно причёсаны на пробор, а губы плотно сжаты. Могло показаться, что он слушает собеседника с глубоким вниманием, но в его светло-серых глазах — холодных, почти стеклянных — не было ни интереса, ни единой эмоции. Он слушал лишь из вежливости. Или просто не знал, куда деться от этого шума.

Рядом с ним, на той же скамье, развалился Рузвельт Монтгомери — его полная, кричащая противоположность. Крепкий, коренастый, с коротко стриженными чёрными волосами и широкой улыбкой, которая сверкала на его лице, словно вызов всему свету. В отличие от Арне, он ни капли не боялся показаться небрежным: его куртка была расстёгнута, галстук сбит набок, а рукава закатаны до локтей. Он говорил без остановки — хищно жестикулировал, подавался всем телом вперёд, настойчиво требуя внимания. Его глаза, яркие и живые, сияли, точно два раскалённых угля. Рузвельт был красив той дерзкой, хищной красотой, которая подвластна лишь амбициозным молодым людям, заранее знающим себе цену.

Взгляд Элеоноры подернулся искренней, щемящей материнской нежностью, в которой, однако, сквозило горькое понимание. Она смотрела на сына и, как и он, чувствовала себя абсолютно оторванной от этой кричащей, живой реальности. Арне с каждым днём всё больше походил на своего отца — замерзающий в своём безупречном, гордом спокойствии, к которому она так отчаянно боялась не дотянуться.

— Арне, твоё равнодушие меня пугает, — сказал Рузвельт, подавшись вперёд. В его голосе звенел металл, а глаза впились в Арне так пристально, будто он пытался прожечь в нем дыру. — Тебе разве не интересно? Не интересно заполучить этот мир... от «а» до «я»?

Арне медленно перевёл на него взгляд. Серые глаза остались холодными, ни одна мышца на лице не дрогнула.

— Нет, не то чтобы, — ответил он тихо, почти безразлично. — Но ты подумай сам: зачем мне твой мир? Что он мне даст?

Рузвельт откинулся на спинку скамьи и усмехнулся, но в усмешке этой было что-то звериное, хищное.

— Ты не понимаешь, Арне. Этот мир — просто огромный, заклинивший механизм. Глупые, скупые консерваторы, вроде моего отца, заперлись в своих старых кабинетах и думают, что удерживают порядок. А экономика уже трещит по швам. Деньги, власть — для них это просто статус. А для меня это рычаги. Я хочу забрать этот механизм себе и пересобрать его правильно.