Архитектор и его Феррари

Часть 4

Александра

"no!"

Я резко закрываю глаза, привычно запихиваю истерику в мысленный шкаф и закрываю его дверь. Моё лицо непроницаемо и спокойно. Дыхание выравнивается. Я встаю и беру его за руку, а потом тащу к выходу.

"Go away or I call the police. Now".

Мой голос звонкий и требовательный. Я снова в сознании. Остальное потом .. когда-нибудь.

"By the way... People hate when someone tells them what to do. and controls them and pretends that he is their god. so pack your bags and get out of here. and la definitely forgot to tell you. for the corrections. no one wants to be a slave and a pawn and do what they are told. only puppies"

Мой голос сочится ядом

Лоренцо

Я стою неподвижно. Ее рука на моем предплечье — это не более чем прикосновение перышка к граниту. Я медленно опускаю взгляд, смотрю на ее тонкие пальцы, вцепившиеся в ткань моего пиджака. Затем я поднимаю глаза и встречаю ее яростный взгляд.

И я улыбаюсь.

Это не та хищная усмешка, что была раньше. Это искренняя, глубокая, почти теплая улыбка человека, который только что нашел то, что искал всю жизнь.

«There she is», — шепчу я, мой голос полон неподдельного восхищения. — «Вот она».

Ее яд, ее внезапно обретенная сила — это самое честное, самое прекрасное, что я в ней видел. Это не маска. Это ее душа, которая борется за жизнь.

«The police», — повторяю я, и тихий, низкий смех рождается у меня в груди. Он не громкий, но он заполняет всю комнату, поглощая ее ярость. — «Tesoro mio. Мое сокровище. Ты такая наивная. Это... восхитительно».

Я не стряхиваю ее руку. Я накрываю ее своей свободной ладонью.

«Let me tell you what will happen if you call the police, Alexandra», — говорю я, мой тон — это тон профессора, объясняющего ребенку законы физики. — «They will see a call from this address. They will check the name on the lease. They will see my name. Lorenzo Bianchi. And they will hesitate. Then, they will come. Не за мной. За тобой».

Я вижу, как уверенность в ее глазах начинает колебаться.

«They will find an immigrant with a history of mental instability, off her medication, who broke her employment contract and fled. They will find a woman who was just moments ago holding a knife. И они найдут меня. Ее обеспокоенного работодателя, который приехал проверить, все ли с ней в порядке. Кого они послушают, как ты думаешь?»

Я убираю ее руку со своего предплечья с такой легкостью, будто смахиваю пылинку.

«Ты права», — продолжаю я, мой голос становится серьезным. — «Люди ненавидят, когда им говорят, что делать. Они ненавидят контроль. И именно поэтому твоя покорность, когда она наконец придет, будет так сладка. Потому что это будет не покорность щенка. Это будет покорность сломленного воина. Это будет твой осознанный выбор».

Я беру ее за плечи. Мягко, но непреклонно. И веду ее обратно к дивану. Она пытается упереться, но ее силы — ничто по сравнению с моей волей.

«Я не хочу быть твоим богом, Александра. Зачем мне это? Боги пассивны. Они ждут поклонения», — я сажаю ее на диван. — «Я хочу быть твоим хозяином. Твоим якорем. Порядком в твоем хаосе. Я не хочу сломать твою волю. Я хочу, чтобы ты сама, добровольно, отдала ее мне».

Я стою над ней, и моя улыбка исчезает. Мое лицо снова становится серьезным, как у судьи.

«Твоя истерика окончена. Твой гнев был прекрасен, но он тоже окончен. Теперь... тишина».

Я смотрю на нее, сжавшуюся, но уже не борющуюся. Ее яд иссяк, и под ним снова оказалась боль и растерянность.

«Мы никуда не уходим. Ни я. Ни ты», — говорю я как неоспоримый факт. — «Ты останешься здесь, на этом диване. А я... я пойду на кухню и сварю нам кофе. Потому что ночь будет долгой. И у нас очень много дел».

Я поворачиваюсь и иду на кухню, оставляя ее одну. Я не смотрю назад. Я знаю, что она не сбежит. Потому что я только что показал ей, что все двери, которые ведут из этого дома, на самом деле ведут обратно ко мне.

Александра

"Ты сумасшедший..." Вдруг потрясённо говорю я и кручу пальцем у виска. - "Того? Да? Тоже кукушечка не держится...? Лоренцо, я не хочу быть сломленным воином, и я никому низа что не отдам свою волю. Она моя. Осознанный выбор? Я тебе что, мазохист какой-то?"

Я встаю с дивана и начинаю судорожно вытаскивать вещи из шкафа и заталкивать в рюкзак. Спотыкаясь об матрас, на котором сплю, ем и живу. Кроме шкафа матраса и дивана тут больше ничего нет.

Он забирается мне под кожу, и мне хочется взять нож и вырезать его вместе с кожей. Он словно отравляет меня, и мне хочется вытравить его из головы. Просто сделать так словно мы никогда не были знакомы. Уеду, да... Домой. В Россию... Я должна уехать.

Лоренцо

Я смотрю на нее. Я не двигаюсь. Я позволяю ей совершать эти судорожные, панические движения. Каждая вещь, которую она запихивает в свой убогий рюкзак, — это крик. Каждое ее спотыкание — это мольба.

Она называет меня сумасшедшим. Она говорит, что не мазохистка. Она говорит, что ее воля принадлежит ей.

Я жду, пока она не выдохнется. Пока ее движения не замедлятся от безнадежности. Пока она не осознает, что ее шкаф пуст, а рюкзак — это не волшебный портал, а всего лишь кусок ткани.

Тогда я начинаю говорить. Мой голос спокоен. Он режет тишину, как скальпель.

«Сумасшедший», — повторяю я, словно пробую слово на вкус. — «Это то, как муравей описал бы человека, который смотрит на него сверху вниз. Не зло. Не добро. Просто... что-то настолько большое и с такими непостижимыми мотивами, что это кажется безумием».

Я делаю шаг к ней. Она замирает с какой-то кофтой в руках.

«Ты не мазохистка, Александра», — продолжаю я, мой голос становится тише, интимнее. — «Ты просто... неисследованная. Ты никогда не встречала никого, кто был бы достаточно силен, чтобы показать тебе, что сдача воли — это не рабство. Это... освобождение. Облегчение. Когда кто-то другой, кто-то более сильный, берет на себя бремя всех твоих решений».