Архитектор Реальности

Глава 1. Пепел на ветру

Запах был первым, что вернулось. Не тот, стерильно-больничный, который въелся в кожу за последние недели, а другой — тяжелый, минеральный запах мокрого после дождя асфальта, смешанный с терпкой горечью хризантем. Анна стояла на кладбище, ощущая, как тонкие шпильки туфель медленно, но верно погружаются в рыхлую, напитанную влагой землю, и думала о том, что забыла перезвонить в страховую компанию. Мысль была неуместной, цепкой и абсолютно пустой, как пластиковый стаканчик, гонимый ветром по могильным плитам. Она зацепилась за неё, словно за спасательный круг, чтобы не слышать монотонный голос распорядителя, не видеть сочувственно-любопытные лица коллег и не чувствовать главного — огромной, зияющей пустоты, которая образовалась в том месте, где раньше жил Илья.

Пустота была странной. Она не давила слезами, не сжимала горло спазмом горя. Она просто была. Как белый шум в наушниках. Как выключенный телевизор в комнате, где только что закончился любимый фильм. Анна перевела взгляд на фотографию в черной рамке. Илья улыбался своей обычной, чуть насмешливой улыбкой, которая всегда выводила её из себя в первые годы брака. «Ты слишком всё драматизируешь, Анька», — словно говорил он сейчас. И в этой улыбке не было ни грамма трагедии, только спокойная уверенность человека, который точно знал, что все будет хорошо. Он так и не узнал, что хорошо уже не будет.

Она почувствовала легкое прикосновение к локтю. Лиза, её младшая сестра, стояла рядом, бледная, с красными глазами и без единой слезинки — все выплакала за эти дни. От Лизы пахло лавандовой водой и кофе, который она пила литрами, пытаясь привести Анну в чувство. «Держись», — одними губами прошептала она, и это простое слово неожиданно вызвало в Анне волну глухого раздражения. Держись. За что? За воздух? За воспоминания, которые сейчас казались картинками из чужой жизни? За осиротевший дом, где в платяном шкафу всё ещё висят его рубашки, источающие едва уловимый запах его одеколона — смесь кедра и цитрусов?

Она снова посмотрела на хризантемы. Крупные, белые, они лежали на крышке гроба, похожие на горсть нетронутого снега. Илья не любил хризантемы. Он всегда дарил ей альстромерии или ирисы, говоря, что хризантемы — это цветы прощания. «Их кладут на могилы», — как-то заметил он, ставя в вазу букет ярко-желтых солнышек-рудбекий. Анна тогда посмеялась над его суеверием, а теперь именно эти цветы укрывали его последнее пристанище. Ирония, от которой хотелось выть в голос, застыла где-то внутри плотным комком.

Распорядитель, невысокий мужчина в мятом черном костюме с лоснящимися от времени локтями, что-то говорил о вечной памяти и скорби. Голос его звучал ровно, профессионально, как у диктора на вокзале, объявляющего об отправлении поезда. И точно так же Анна пропускала слова мимо ушей. Она смотрела поверх его плеча, туда, где на фоне серого, низко нависшего неба мокли старые березы. С их ветвей срывались и летели вниз последние, редкие листья — желтые, коричневые, ржавые. Пепел на ветру. Вот как она себя сейчас чувствовала. Не целой личностью, не женщиной сорока двух лет, у которой внезапно отняли будущее, а именно пеплом — невесомым остатком того костра, который полыхал в их доме почти пятнадцать лет.

Их дом… Она мысленно вернулась в тот день, когда они впервые переступили порог своей новой квартиры. Илья тогда подхватил её на руки, хотя она смеялась и вырывалась, боясь, что он надорвет спину. «Терпи, хозяйка, — сказал он, внося её в пустую гулкую гостиную. — Теперь здесь будет наше логово». Пахло краской и свежим деревом. Солнце, ещё по-летнему жаркое, заливало светом пустые стены. И это было началом. Началом их общей жизни, в которой были и ссоры до крика, и ночи в обнимку перед телевизором, и совместные поездки к морю, где он научил её есть устриц, и бессонные ночи, когда они по очереди дежурили у кроватки новорожденной Алисы. Теперь логово опустело. Зверь ушёл.

Алиса… При мысли о дочери внутри что-то натянулось и болезненно зазвенело, как струна на расстроенной скрипке. Шестнадцать лет. Возраст, когда мир и так кажется зыбким и враждебным, а тут — потеря отца. Анна повернула голову и нашла взглядом высокую, угловатую фигурку в черном пальто, стоящую поодаль. Алиса не плакала. Она стояла, ссутулившись, засунув руки глубоко в карманы, и смотрела куда-то в сторону, на дорогу, где выстроились в ряд автомобили. Её лицо, обрамленное темными прямыми волосами, казалось застывшей маской. Анна знала, что прячется за этой маской — боль, смешанная с подростковым эгоцентризмом и чувством несправедливости мира. Они почти не говорили эти дни. Дочь замкнулась, отвечая односложно, и Анна, поглощенная собственной пустотой, оставила попытки достучаться, отложив этот тяжелый разговор на потом, на «после похорон». И вот «после» настало.

Церемония подходила к концу. Коллеги Ильи, серьезные мужчины в дорогих пальто, подходили с соболезнованиями. Анна机械чески кивала, принимая рукопожатия и дежурные фразы. «Он был замечательным человеком». «Такая потеря для компании». «Мы скорбим вместе с вами». Слова-пустышки, которые не значили ровным счетом ничего. Они не знали, какой он замечательный человек. Они знали его как талантливого архитектора, жесткого переговорщика, душу компании на корпоративах. Они не знали, что по утрам он варил ей кофе и приносил в постель, даже если она ворчала, что проспала. Что он помнил наизусть её любимого Бродского и мог часами напролет читать вслух, пока она готовила ужин. Что он боялся пауков и никогда не убивал их, а аккуратно выносил на балкон в стеклянной банке. Что когда родилась Алиса, он, сорокалетний мужик, плакал от счастья в коридоре роддома. Все эти мелочи, из которых и состояла их жизнь, теперь принадлежали только ей. И это знание было невыносимым.

— Анна Сергеевна, примите мои… — к ней подошла женщина, которую Анна смутно помнила по новогодним вечеринкам. Кажется, из бухгалтерии.
— Спасибо, — перебила она, понимая, что сил на ещё одну порцию сочувствия нет. — Извините, мне нужно к дочери.