Архив дел под номером 13

Глава 5 : Близнецы

20:17. Моя квартира.

Вечер растекался по комнате тёплым янтарным светом настольной лампы. Из кухни медленно тянулся аромат свежезаваренного кофе, обволакивая пространство мягким уютом, как плед, в который я завернулась. За окном мелькали огни города — тусклые, сонные, почти рассыпчатые от тумана и усталости дня. Я сидела в кресле, поджав ноги, листая потрёпанный детектив, страницы которого уже давно знала наизусть, но именно в них находила успокоение.

Тишина была почти абсолютной — только редкие щелчки обогревателя да гул далёкого транспорта. И вдруг — резкий, пронзительный звонок домофона. Он вырезал вечернюю тишину, как скальпель — и всё внутри сжалось.

Я медленно потянулась к панели, на ходу шепча себе:

— Кто бы это мог быть...

Но даже не успела додумать. Ответ уже лежал внутри меня, как догадка, с которой не хочется соглашаться: Колтон.

Он снова. Опять он.
Слишком много его было в моей жизни в последнее время.
Слишком много его голоса — насмешливого, колкого,
слишком много его взгляда — внимательного, слишком внимательного.
Слишком много его запаха, оставшегося на моём сиденье в машине, на кофейной кружке, которую он забыл.
Слишком много.
И слишком мало — объяснений.

Я открыла дверь.

И да — это был он.

Полуодетый — футболка наполовину заправлена в джинсы, наполовину свисает, как забытая мысль.
Полупьяный — глаза блестят чересчур ярко, уголки губ дрожат в странной кривой улыбке.
Совсем не тот Колтон, которого я знала. Не агент. Не партнёр. Человек — живой, надломленный, почти чужой.

— Элис… — его голос прозвучал хрипло, как будто он шёл ко мне сквозь ночь и дождь. — Ты… ты единственная, кто…

— Боже, — я закатила глаза, с облегчением прикрывая растерянность, — ты что, утопил свою печень в ближайшем баре?

Он покачал головой, как ребёнок, у которого нет сил оправдываться. Пошатнулся, и я едва успела подхватить его, почувствовав, как горячая ладонь ложится мне на талию — крепко, будто он тонул и хватался за берег.

— Не бар… один… — прошептал он, — одинокий ром в холодильнике… и мысли… плохие…

Сердце внутри меня дернулось — тихо, почти незаметно.

— Чёрт…

Я довела его до дивана, шаг за шагом, как раненого солдата. Он рухнул на подушки, тяжело, шумно, словно из него вышел весь воздух. И тут же — как ребёнок — потянулся за мной.

— Не уходи… пожалуйста…

Его глаза — обычно прищуренные, хитрые — сейчас были открыты, мокрые, растерянные. Как небо после грозы.

— Ладно, — я опустилась рядом, ощущая, как вес момента давит на грудь. — Но если ты блеванёшь на мой ковёр — присягни, я тебя лично пристрелю.

Он слабо рассмеялся, почти беззвучно. Потом откинул голову, уставившись в потолок.

— Все думают, что я шут… что всё мне нипочём… что я ненастоящий.

Я молча поправила его всклокоченные волосы. Они были мягче, чем я ожидала. Теплее. Настоящие.

— А ты? — спросила я тихо. — Ты как думаешь?

Он не сразу ответил. Тишина была плотной, как плед, в который мы оба оказались завернуты этой ночью.

— Я думаю, что ты идиот, — наконец сказала я, с натянутой усмешкой. Пальцы сами начали развязывать его шнурки, по привычке — чтобы он уснул удобнее, не захлебнувшись в себе. — Но ненастоящим тебя не назовёшь.

Он схватил мою руку — на удивление бережно. Его пальцы были горячими, почти обжигающими. Он смотрел на меня с такой серьёзностью, словно на карту было поставлено что-то большее, чем просто ночной визит.

— Элис. — Он выдохнул моё имя, как клятву. — Я правда тебе не мешаю?

Какой глупый вопрос.
Конечно, мешаешь.
Каждый день.
Каждую минуту.
Каждым шагом рядом.
Каждым словом.
Каждым взглядом, который я потом вспоминаю в одиночестве.

— Да, — я ответила просто, высвобождая руку и вставая. — Но я уже привыкла.

Через десять минут он уже спал, раскинувшись на диване, как большой пёс, которому наконец позволили лечь у ног. Он храпел негромко, глубоко, и я, стоя на кухне с чашкой, никак не могла согреться.

Пар поднимался лениво, исчезая в воздухе. Внутри гудел один-единственный вопрос, который я боялась себе задать.

Где-то между его дурацкими шутками и этим пьяным признанием я потеряла нечто важное — границу, за которой Колтон был просто напарником.

И теперь не знала, хочу ли я её вернуть.

Утро. Разбитое солнце в окне.

Я проснулась не сразу. Сначала — от ощущения, будто кто-то шуршит слишком громко в соседней комнате. Потом — от запаха кофе, навязчиво пробирающегося сквозь сон, будто у него была цель: разбудить меня, несмотря на всё.

И только потом — от звука воды.
Слишком громкой.
Нарочито громкой.
Как будто кто-то… хотел, чтобы я проснулась.

Я приподнялась, щурясь на солнечные полосы, что пробегали по полу и щекотали край пледа. Голова была тяжеловата, но не из-за вина — его я не пила — а от переизбытка чувств. Воспоминания о ночи всплывали медленно, как пузыри в густой смоле: звонок, дверь, Колтон… тёплая ладонь на талии, пьяный голос, открытые глаза.

Колтон был на кухне.

Стоял босиком, в тех же самых джинсах, что вчера. Они были смяты, с одним подкатом чуть выше другого — я вспомнила, как пыталась стащить с него ботинки и запуталась в шнурках.
Футболка куда-то исчезла, и утреннее солнце вырисовывало на его спине светотеневую карту: шрамы, линии, выступающие мышцы.
Он наливал воду в чайник, потом зачем-то поднёс кружку к губам, как будто проверяя её на чистоту. И только потом повернулся.

— Кофе? — спросил он, легко, буднично, как будто ночного срыва не было.

В руке у него была моя любимая чашка — та самая, с надписью «лучшая дочь».
Когда-то она казалась мне ироничной, теперь — просто чужой в его пальцах. Он даже не понял, что выбрал её из десятка других. Или понял.

Я потянулась, зарылась лицом в плед и буркнула:

— Ты хоть помнишь, что вчера творил?