Архив Забытого Тепла

Цена возвращения...

Лех проснулся от тишины.

Он всегда просыпался чутко, улавливая скрип половиц за стеной, отдаленный лай собак, мерное дыхание Ирины рядом. Ее дыхание было для него самым сладким звуком на свете. Тихим, почти неслышным, напоминающим шелест заиндевевших листьев. Звуком ее присутствия. Звуком того, что она — жива, она — здесь, она — с ним.

Теперь этой тишины не было.

Его рука инстинктивно потянулась к другой стороне постели, наспех сколоченной из старых ящиков и застеленной мягкими пледами. Простыня была холодной. Смертельно холодной, как будто здесь никто и не спал. Как будто последние несколько недель были всего лишь сном, наваждением, прекрасной и жестокой иллюзией.

Лех резко сел, сердце заколотилось где-то в горле, громко и неровно. Взгляд метнулся по крошечной комнатке в заброшенном амбаре на краю деревни — их временном убежище. Нигде не было ни намека на ее присутствие. Ни ее изящных ледяных доспехов, аккуратно сложенных в углу (она предпочитала их любой другой одежде), ни легкого серебристого отблеска в воздухе, который она оставляла за собой.

«Нет. Нет, нет, нет...» — застучало в висках.

Он сорвался с постели, выбежал на улицу. Раннее утро было сырым и серым. Ни души. Только он да пронзительная, разрывающая душу тишина. Он крикнул ее имя, и его голос, грубый от сна и паники, пропал в тумане, не получив ответа.

И тогда он понял. Понял все.

Она не могла быть похищена. Никто не мог бы взять ее тихо, без боя. Она ушла сама. Добровольно. Пока он спал, поверив в их хрупкое, невозможное счастье.

Он рухнул на колени на мокрую землю, сжав голову руками. Волна отчаяния, горячей и тошнотворной, накатила на него, сдавила горло. Он чувствовал себя обманутым. Преданным. Но сквозь ярость и боль пробивалось другое, холодное и ясное понимание: она сделала это для него. Она увидела, как он из последних сил пытается защитить ее, как с каждым днем охоты Кощея он тает, теряет уверенность, но не волю. И она решила положить этому конец. Ее молчаливый уход был последним, самым страшным проявлением ее новой, хрупкой, всепоглощающей любви. Любви, которая жертвует собой.

«Идиотка! — проревел он в пустоту, ударив кулаком по земле. — Я же говорил тебе, мы справимся! Мы найдем способ!»

Но они не находили. И она, с ее прямолинейной, жертвенной логикой, выбрала самый простой и самый ужасный путь.

Вставая, Лех уже знал, что ему делать. Все варианты, все планы побега, все надежды спрятаться — все это было сожжено дотла в горниле ее ухода. Оставался только один, безумный путь. Путь назад.

Путь к Кощею.

На этот раз — не как вор, крадущийся в тени. А как… проситель. Как игрок, ставящий на кон последнее, что у него есть.

Дорога назад в Кощеево царство была стократ хуже. В первый раз его вело любопытство, азарт, вызов. Теперь его гнал вперед только холодный, как сталь, ком отчаяния в груди. Он не пытался скрываться. Он шел напрямик, через топи, от которых немели ноги, через леса, где шептались голоса, сулящие забвение, через долины, где сам воздух высасывал из души радость.

Его ловкость, его умение обходить ловушки были теперь не для бегства, а для того, чтобы быстрее добраться до цели. Он не спал. Почти не ел. Его мучили видения: вот он находит ее уже обращенной в ледяную статую, вот Кощей смеется над ним, вот она смотрит на него пустыми, ничего не помнящими глазами.

Но самые страшные видения были о ней. О том, что она чувствует сейчас. Одиночество. Предательство. Ужас. Мысль о том, что она снова заперта в своем ледяном панцире по своей же воле, была невыносима.

Когда перед ним, наконец, выросли знакомые, искажающие пространство Врата Тени, ведущие в преддверие Архива, Лех не ощутил ни страха, ни благоговения. Только пустую, выжженную решимость. Он вытащил из-за пазухи амулет — перо сороки. Оно казалось таким же потрепанным и бесполезным, как и он сам.

— Ну что, старина, — хрипло прошептал он. — Последняя кража. Самая важная.

Он шагнул вперед.

Его не остановили. Ловушки не сработали. Стражи Архива, тенистые и безликие, проводили его сквозь лабиринт знакомыми коридорами. Они ждали его. Его вели к трону.

Кощей восседал на своем месте, и на его лице играла слабая, довольная улыбка. Он смотрел на Леха, как зритель, дождавшийся кульминации пьесы.

— Сорока, — произнес он без всякого приветствия. Его голос был мягким, как шепот замерзающего ветра. — Я знал, что ты вернешься. Не мог удержаться от соблазна украсть еще что-нибудь? Или пришел выпрашивать назад то, что уже и так было твоим? Но, увы, оно более не твое.

Лех остановился в нескольких шагах от трона, сжимая кулаки. Ненависть, горькая и беспомощная, подступала к горлу.

— Где она? — его собственный голос прозвучал чужим, изможденным.

— На своем месте, — невозмутимо ответил Кощей. — Она там, где ей и положено быть. Ее маленький бунт окончен. Порядок восстановлен.

— Отдай ее мне.

Кощей рассмеялся. Звук был похож на лязг костей.

— Ты ничего не понял, воришка. Я ее не отнимал. Она вернулась сама. Добровольно. Она предпочла вечный покой моей коллекции — мимолетной и опасной жизни с тобой. Жестко, да? — он наслаждался моментом, наблюдая, как каждое его слово вонзается в Леха, как нож.

Лех чувствовал, как земля уходит из-под ног. Но он не отступил. Он сделал шаг вперед.

— Я знаю, что она сделала. И знаю — почему. И поэтому я здесь. Я предлагаю сделку.

Брови Кощея поползли вверх с преувеличенным интересом.

— О? Чем же ты можешь быть интересен мне теперь? Ты потерял свою главную ценность — ты больше не источник ее смятения. Ты просто… пыль.

— Я — Сорока, — с вызовом сказал Лех, заставляя себя выпрямиться. В его глазах горел огонь последней надежды. — Я могу пройти там, где не пройдут твои стражи. Я могу услышать то, что не услышат они. Ты говорил о порядке. Но твой порядок дал трещину. Чувства вырываются наружу. Ты не можешь контролировать все. Тебе нужен кто-то в моем мире. Кто-то, кто будет твоими глазами и ушами. Кто-то, кто сможет находить те самые сильные чувства, которые тебе нужны, и… уговаривать их владельцев расстаться с ними. Добровольно.