Архив Забытого Тепла

Начало контракта...

Городок у подножия серых скал был таким же неприметным, как и сотни других. Он пах дымом, влажной шерстью и кислым пивом. Но для Ирины он был оглушительным симфонией чувств, обрушившейся на нее после тишины Архива.

Она стояла на грязной мостовой, сжимая пальцы Леха так сильно, что кости хрустели. Ее дыхание сбилось.

— Лех, — прошептала она, и ее голос дрожал. — Я… я не могу. Это слишком.

Она чувствовала все. Тупую усталость угольщика, бредущего с шахты. Резкую, как удар ножа, ревность жены, увидевшей мужа с другой. Слепую, сладковатую радость ребенка с новым пряником. И десятки, сотни других оттенков — беспокойство, скука, мимолетная злоба. Они бились о ее сознание, как волны о скалу, угрожая смыть хрупкую дамбу ее собственных, newly обретенных эмоций.

Лех не отпускал ее руку. Его присутствие было якорем в этом бушующем море.

— Дыши, — его голос был тихим и твердым, как скала. Он стоял к ней плечом к плечу, заслоняя от толчеи. — Ты не тонешь. Ты просто… слушаешь. Выбери один голос. Самый громкий. Самый больной.

Он был ее Проводником. Его задача — вести ее через этот хаос, находить те самые «больные» места, которые интересовали их нового повелителя.

Ирина закрыла глаза, пытаясь отсечь шепот улиц. Она поймала себя на том, что инстинктивно тянется к внутреннему ощущению — маленькому, теплому огоньку где-то в груди. Ее «Тепло». Кристалл остался в Архиве, но связь с ним Кощей оставил. Оно было ее компасом, напоминанием о том, что есть не только боль. Она сделала глубокий вдох и… настроилась.

И тогда она услышала Его.

Это была ненависть. Не мимолетная злоба, а старая, выдержанная, как яд, всепоглощающая ненависть. Она исходила из таверны «Треснувший котёл» и была такой густой и черной, что почти физически висела в воздухе вокруг нее.

— Туда, — выдохнула Ирина, открывая глаза. Ее взгляд был чистым и ясным, как у хищника, учуявшего добычу. Но в нем не было жажды убийства. Была жажда… исцеления. Или, по крайней мере, утилизации яда.

Лех, следя за ее переменой, кивнул.
— Расскажи.
— Мужчина. Молодой. Он… потерял что-то. Или кого-то. Он хочет мстить. Эта ненависть… она съедает его изнутри. Она скоро сожжет его самого.

— Идеальный клиент, — без тени сомнения констатировал Лех. — Идем.

В таверне было темно и накурено. В углу, над почти полной кружкой дешевого вина, сидел тот самый молодой человек. Его звали Элиас, как они позже узнали. Его пальцы белели от того, как сильно он сжимал кружку. Его чувство было настолько сильным, что Ирине стало физически плохо. Это была слепая страсть, направленная в разрушительное русло.

Лех подошел к его столу первым, легко и бесшумно, как тень.
— Места свободны? — его голос был дружелюбным, но в нем звучала steel, которую не каждый мог уловить.

Элиас даже не взглянул на него.
— Валите к черту.

— Мы могли бы помочь тебе с твоей проблемой, — мягко сказал Лех, присаживаясь на скамью напротив. Ирина села рядом, ее белые волосы и странная, отстраненная красота казались инородным телом в этой грязной таверне.

Элиас наконец поднял на них взгляд. Его глаза были пустыми и горящими одновременно.
— У меня нет проблем. У меня есть враг. И когда я с ним разделаюсь…

— Ты умрешь, — тихо сказала Ирина. Ее голос не звучал как угроза. Он звучал как… констатация погоды. — Или убьешь не того. Или сломаешься. Эта ярость в тебе — она убьет тебя первой.

Он уставился на нее, ошеломленный такой прямотой.
— Вы кто вообще такие? Священники? Лекари?

— Собиратели, — сказал Лех. — Мы собираем… ненужные вещи. Твоя ненависть. Она тебе мешает. Она застилает тебе глаза. Мы можем забрать ее. Часть ее. Самую острую, самую ядовитую часть. Оставив тебе лишь… трезвую память. И силы для правильного решения.

Элиас нервно рассмеялся.
— Вы с ума сошли! Как можно забрать ненависть?

— Доверься нам, — сказала Ирина. Она медленно протянула руку над столом, не касаясь его. — Ты не хочешь этого больше чувствовать. Глубиной души ты хочешь, чтобы это прекратилось. Дай мне это. И боль уйдет.

Она не лгала. Она чувствовала его изнанку, под всем этим гневом — отчаянную, измученную тоску по покою. Она ощущала его чувство так же ясно, как свое собственное. И он, глядя в ее ледяные, но бесконечно глубокие глаза, вдруг почувствовал это. Почему-то он ей поверил.

— Что вам с этого? — с подозрением спросил он.

— Это наша работа, — уклончиво ответил Лех. — И наш интерес.

Элиас залпом допил вино. Рука его дрожала.
— И… это больно?

— Нет, — сказала Ирина. — Это… освобождение.

Он молча кивнул, закрывая глаза.

Ирина коснулась его лба кончиками пальцев. Она не знала, как это делается, она просто доверилась инстинкту — тому самому, что позволил ей когда-то чувствовать Архив. Она представила себе ту черную, густую субстанцию, что разъедала его изнутри. Она увидела ее, ощутила ее вкус — горький, как пепел.

И она стала ее забирать.

Это не было насилием. Это было похоже на то, как вытягивают занозу. Медленно, осторожно, вытягивают боль наружу. Из его сердца через ее пальцы тянулась тонкая, невидимая нить абсолютной, концентрированной ненависти. Ирина чувствовала, как она вливается в нее, холодная и липкая, угрожая затопить ее собственное «Тепло». Ее тошнило. Но она помнила слова Кощея: «Ты — проводник, а не сосуд. Направляй поток в Архив».

Она сделала глубокий вдох и мысленно открыла канал — ту самую связь, что соединяла ее с ее кристаллом, а через него — с бесконечными хранилищами Кощея.

Поток ушел. Словно вода ушла в песок. В ее внутреннем взоре мелькнул образ: на одной из бесчисленных полок Архива появился новый, маленький сосуд, заполненный черной, бурлящей жидкостью. Экспонат принят.

Она убрала руку. Ее колени подкосились, и Лех тут же подхватил ее под локоть.

Элиас сидел, уставившись на свои руки. Слезы текли по его щекам, но это были тихие, очищающие слезы. Ярости не было. Осталась только глубокая, щемящая печаль и… усталость. И ясность.