Архканцлер. Начало

Глава десятая

Раздавать предвыборные обещания здесь не принято, но я дал зарок самому себе – спокойно и буднично, что, как только возьму мандат архканцлера в зубы, покончу с чудом – ну, по крайней мере, попробую покончить, и не потому, что я такой хороший и пушистый и строго правильный, и вообще на белом коне, а потому, что видел, во что превратились жизни пары моих благополучных приятелей, которые умудрились подсесть на наркотики; личный опыт в таком деле всегда лучший мотиватор. Если зарезать источники поставки – то и торговлю этим делом удастся пресечь, а источник поставки чуда – монастырь, и, думаю, не один, делают его из каких-то листьев, а с листьями прекрасно справляются гербициды, тьфу ты, не знаю я рецептов гербицидов и дефолиантов; в роли гербицидов выступят дровосеки и косари, и нет таких деревьев, которые нельзя извести под корень, а корни – выкорчевать, и нет такой травы, которую нельзя скосить и сжечь.

Говоря по правде, уже только на основании увиденного и услышанного из уст монахов-пушеров, я с превеликой радостью уклонился бы от почетной должности архканцлера. Однако обычно я держу слово, которое дал осознанно – а слово Белеку я дал в трезвом уме и здравой памяти. И потом – в душе уже проснулся не рассуждающий азарт… Желание испытать себя – смогу я, или нет? Раньше мне как-то не доводилось ворочать целыми государствами, пусть даже побитыми и экономически сломанными. Справлюсь? Удастся отстоять Санкструм и наладить в нем сносную мирную – подчеркну, мирную! – жизнь, без всякого черного мора, чудес, военных угроз и прочего? Или – не сдюжу, пропаду, сгину? Это был вызов, дающийся человеку вроде меня только раз в жизни, и бежать от него мог только совершенно мизерный человечишка, эдакий… общечеловечек, сторонник моей хаты с краю, премудрый пескарь, живущий в тине однообразной спокойной жизни. Механизмы же средневековой цивилизации вряд ли сложнее аналогичных механизмов двадцать первого века, и встроиться в них, и покопаться в них как следует, и если надо – подсыпать песку в шестеренки, или, наоборот, смазать – кажется мне посильной задачей, хотя работа предстоит адски трудная. Но сначала – осмотр страны на местах, чтобы не наломать дров. Надеюсь, двух недель на детальный осмотр мне хватит, чтобы не спутать туризм с эмиграцией.

Случайный человек не в том месте и не в то время может перевернуть мир, так, или почти так говорил Джимен, забросивший Гордона Фримена в дистопию «Сити-17». Белек был для меня тем самым Джименом, но только я совсем не ощущал себя Фрименом, хотя задача моя была похожа –повернуть к лучшему страну, в которую меня занесло.

Ну а пока я пристально изучал мир, расстилающийся вокруг. Мир не радовал. То есть – природы-то радовали, но во всем – в холмах, деревьях, жидких крестьянских стадах и заостренных верхушках церквей я видел некий зловещий подтекст реального и весьма страшного положения дел Санкструма. Разрушенная крепость на холме – сколько лет она в таком виде, почему разрушили и почему не отстроили? Обломки башен напоминают пеньки гнилых зубов… Спросить монахов о судьбе крепости? Нет, незачем сеять подозрения – странник вроде меня вряд ли заинтересуется руинами, не двадцать первый век на дворе, руины в средневековье – обыденность, а кто будет удивляться обыденности, кроме опасного шпиёна, а?

Свежий ветер касался моего лица. Я таращился на дорогу, следуя ее хитрым извивам, раз за разом, и не обнаруживал видимых угроз. Копотный столб дыма давно скрылся за тройным рядом всхолмий – один другого выше; Выселки были уже далеко. Но постепенно я начал бояться чего-то – а вернее, предощущать грядущую опасность настолько остро, что тело затрясло мелкой дрожью, а зубы начали выбивать дробь. Меня ищут, вдруг пришло понимание. Они знают, что Торнхелл бежал из Выселок – и ищут. Кто – они? Неважно. Важно – что погоня снова наладилась в путь, и я это чувствую, и тело мое хочет действовать. Как действовать? Бежать. Но шарабан едет слишком медленно, и это означает, что нас в любой момент могут нагнать…

Впереди раздались какие-то стоны и крики, я привстал, сжав пальцы на рукояти шпаги, но шарабан монахов не остановился, все так же скрипя продолжал он путь.

- О, снова подушный не заплатили, - услышал я голос брата Сеговия, и в поле моего зрения вплыл вкопанный у обочины деревянный столб, старый и рассохшийся. К нему были прикованы трое – две простоволосые женщины, молодая и постарше, и мужчина с морщинистым лицом. Все одеты в заношенные дерюги, в буквальном смысле мешки с дырками для конечностей и головы. Прикованы все за руки так, что нельзя присесть – только стоять или обвиснуть на столбе. Мужчина и женщина постарше не замечали нас, визгливо ругались, спорили, обменивались оскорблениями, стонали и плакали. Женщина помладше обвисла на столбе, я видел, как покраснели кисти ее рук, стиснутые толстыми ржавыми кандалами. Но мой взгляд она ощутила – глаза приоткрылись, посмотрели на меня, пересохшие искусанные губы что-то немо сказали. Мой проклятый мужской шовинизм отметил, что вижу перед собой девушку, и если отмыть ее со всех сторон тщательно, стереть копоть с лица да накрасить – будет не просто девушка, а красавица. Она снова что-то выговорила, огромные глаза молящее уставились на меня.

Я, кажется, сказал непечатное, и прибавил вроде «Да что за… Да разве можно так? Снять, снять!», - естественный порыв для нормального человека, особенно мужчины, что видит перед собой красивую страдалицу, - и ринулся творить добрые дела и сеять справедливость, но глас брата Сеговия хлестнул в спину бичом:

- Опомнитесь! Вы точно чудом объелись, куда полезли, господин Жиль Блас! За снятие со столба государственного должника – смертушка, заверяю вас, будь ты даже дворянин чистых кровей. Это у себя на землях твори чего хошь, а тут – земли Санкструма да префекта нашего, Орма Брингаста. Кормить и поить тоже нельзя. Простоят двое суток – да и снимут их, не лето ныне, не помрут, достоят. А помрут – так, значит, Ашар захотел. Знаю, нет у вас такого в Рендоре, так ведь законы – они везде разные, хе-хе. Ну, опомнитесь, ваше благородие!