Архканцлер. Начало

Глава девятнадцатая

Снова раздался вопль – было такое ощущение, что из горла несчастного, клокоча, извергается фонтан крови. Гортанный напев мужчин-брай при этом ни на миг не прервался.

Амара бросила на меня косой взгляд.

- Не подавай виду.

Помимо воли, меня пробрал холод.

- Что это?

- Младший сын баклера недавно вздумал поиграть с лисицей. Она тяпнула его за руку. Он заболел и умирает. – Она чуть заметно кивнула на фургон, из которого снова донесся крик.

Бешенство… Смерть от него мучительна и страшна. Тут, конечно, нет вакцины, и магия, видимо, от бешенства не помогает.

Псяка под фургоном смотрела на меня уже двумя глазами – с живейшим любопытством.

Я показал взглядом на брай – и на мужчин, и на женщин, продолжавших хлопотать вокруг костров.

- Почему они так спокойны?

- Они верят в судьбу. Они не печалятся. Это их философия. Они будут смеяться даже под пытками и под топором палача… - Амара помедлила. - Кроме того, у баклера еще пятеро детей.

Она отобрала у меня кувшин с водой и надолго к нему припала.

- Я переговорила с баклером, узнала последние новости. Они убираются из Санкструма подальше. Говорят, Коронный совет выбрал нового архканцлера, зверя, а не человека. Ждут крови и репрессий… Ты знаешь, что такое репрессии, Торнхелл?

Я кивнул. И подумал: а что будет, если Амара узнает, что новый архканцлер, который зверь, а не человек – сидит перед нею? Имени архканцлера, брай, видимо, не знали.

- И степь волнуется… И крестьяне бунтуют в окрестных землях… Скоро, Торнхелл, разбушуется в Санкструме ураган, и начнется он с Норатора, а мы как раз туда и едем... Через земли Ренквиста ехать опасно, его серые снова в деле, но это ближайший путь к Норатору, иначе мы завязнем. У Ренквиста, по крайней мере, ровные дороги и маломальский порядок, хотя он и чертов безумец… Попробуем там проскочить. Дворянчики, что тебя ищут, туда точно не сунутся.

Любопытная собака выбралась из-под днища и, остановившись у костра, внимательно смотрела на меня. Я не боюсь собак, напротив, люблю, но что было в голове у этой псины, оставалось только догадываться. Ну хоть не рычит, и на том спасибо.

- Кто он такой, этот Ренквист?

Амара взглянула на меня с прищуром:

- Ты и правда… чужеземец.

- Ответь на вопрос.

Она тряхнула головой, окончательно, видимо, убедившись, что я несмышленыш и ничего не знаю о мире, в который меня занесло. Говоря по правде, так оно и было.

- Сбрендивший царек. На самом деле он барон, плюющий на власть королевской фамилии. Богатый, очень богатый. Земли обширные, частью отобранные у других. Серые – его личная гвардия. Ловят больных и калек, и брай заодно ловят. Хоггов он пока терпит, но не особенно любит.

Я сделал пометку: узнать, кто такие хогги. Но потом.

- Зачем? Имею в виду: зачем он ловит людей?

- Барон сгоняет их в лагеря. Он не хочет, чтобы на его землях были больные и увечные. И свободные – брай же свободны всегда…

Угу, это как цыгане в нашем мире. Они всегда создают свое государство в государстве, со своими правилами и законами, потому любая власть, пусть даже самая демократическая из возможных, их не любит и не может с ними ужиться. А если за дело берется какой-то свихнутый диктатор типа Гитлера, получаются концлагеря и геноцид.

- Он просто безумец, Торнхелл. Но говорят, избранный арканцлер еще хуже. Потому все брай уходят из Санкструма.

Вновь раздался крик – вознесся к темным тучам и оборвался хрипом, словно в горло кричащему всадили кинжал.

Амара привстала.

- Сын баклера умер.

Миг тишины… и снова полился смех, и музыкальные переборы огласили поляну. Баклер запрокинул голову, стянул шляпу и что-то весело прокричал в небо. За ним стянули шляпы и послали в небо крики остальные мужчины.

Моя проводница улыбнулась чуть заметно:

- Они желают ему счастливой дороги за порог.

Псина продолжала изучать меня взглядом. Очень любопытный был у нее взгляд, почти человеческий.

Амара, наконец, заметила пса и протянула руку, чтобы потрепать за холку – жест абсолютно уверенной в себе женщины, - но тот попятился, и снова занял позицию мордой ко мне.

Смотрит… И чего он смотрит. Не ел же я из его миски, как в том анекдоте?

К нам приблизилась морщинистая женщина – лет, наверное, семидесяти, с гордой осанкой эльфийской принцессы, пронзительно голубоглазая. Странный контраст с точеной фигурой представляли руки – большие, жилистые, с выпуклыми суставами. Брай что-то спросила Амару. Та взглянула на меня.

- Тебе нужно вырвать зубы?

Господи, это-то тут причем?

- Э-э…

- Эта женщина врачует зубы. И рвет совсем больные. Так нужно, или нет?

Я покачал головой: этот интернациональный жест тут, к счастью, был известен.

- А спину вправить тебе не нужно?

Вот почему у нее такие руки – она костоправ и массажист со стажем.

- Она и спину вправляет? Передай, я полностью здоров, мне ничего не нужно. Я благодарен за заботу.

Но женщина не уходила. Он вдруг наклонилась, сухие мощнейшие пальцы ухватили меня за подбородок и задрали голову. Я подумал, что сейчас она, как всякий уважающий себя врач, прикажет: «А теперь скажите «а-а-а», и едва не распахнул рот, но врачиха уставилась мне в глаза, практически – впилась. Взгляд у нее был гипнотический, страшный. К счастью, изучала она меня всего секунд пять. Затем что-то бросила Амаре и ушла к капищу, где продолжали камлать мужчины.

Амара взволнованно привстала.

- Торнхелл, ты – крейн!

Хорошо, что кретином не обозвала.

Я почуял неладное, и тоже встал. Женщина что-то взволнованно говорила баклеру. Собака-наблюдака начала чуть слышно поскуливать. Весь табор брай замер, застыл. Все смотрели на меня, и взгляды были не слишком приятны.

Адреналин, впрыснутый в жилы предсмертным криком сына баклера, и уже почти рассеявшийся, снова принялся за свое: сердце начало колотиться, прогоняя сытую усталость.