Аркаим для двоих

Глава 10: Близость и ловушка

Два дня. Сорок восемь часов, которые в памяти отпечатались как отдельная, золотистая, немного размытая реальность внутри реальности. Рыночный хаос, сначала оглушающий, стал нашим новым нормальным. Мы научились в нём жить. Вернее, позволили себе ненадолго забыть, что мы всего лишь беглецы, и притвориться теми, кем могли бы быть в иных обстоятельствах: молодой парой, затерявшейся в шумном, экзотическом городе.

Мы просыпались под гул, нарастающий с рассветом. Свет, проникающий через зарешечённое окно, был тёплым, пыльным. Первое утро я проснулся от того, что Лера, уже бодрствующая, лежала на боку и смотрела на меня. Не изучающе, не оценивающе, а просто смотрела. И улыбалась. Лёгкой, сонной улыбкой, которая делала её лицо совсем юным. Я ответил ей тем же, и мы лежали так, слушая, как где-то внизу начинается торговая возня.

Потом мы выходили «в свет». Сначала осторожно, оглядываясь, но постепенно страх притуплялся, растворяясь в пестроте и шуме. У нас были деньги – вернее, меновые единицы. Мы нашли на складе несколько старых, но целых радиоламп, которые не представляли ценности для нашего нового генератора, но явно котировались здесь. Лера, с прирождённым чутьём базарного торговца, сбыла их за полчаса, получив связку странных, керамических жетонов с отверстием посередине и пакетик местных бумажных денег – разноцветных, потрёпанных, с портретами незнакомых серьёзных людей.

На эти деньги мы купили еду. Настоящую, горячую, не из мусорных баков. Лепёшки, только что снятые с глиняной стенки тандыра, пахнущие дымом и зёрнами. Жареные на вертеле куски мяса, завёрнутые в тонкий, прозрачный лаваш, с зеленью и острым, обжигающим соусом. Фрукты – невиданные, пупырчатые, ярко-оранжевые шары со сладкой, душистой мякотью, и знакомые яблоки, но другого, более насыщенного вкуса. Мы ели, сидя на разложенном у какого-то забора тюке тканей, и смеялись, потому что соус тек по подбородку, а сок от фруктов делал пальцы липкими. Мы смеялись просто так. Без причины. Потому что было тепло, потому что были сыты, потому что над нами было небо (правда, затянутое сетями тентов и верёвок, но всё же небо), а не свод Аркаима или стерильный потолок пустого мира.

Мы купили мыло. Настоящее, пахнущее травами, а не химией. И новую, пусть и грубую, одежду – просторные штаны и рубахи из небелёного хлопка, в которых было удобно и которые не выделяли нас так кричаще. Мы даже нашли бочку с почти горячей водой у одного из общественных колодцев (здесь воду грели на кострах и продавали порциями) и смогли наконец вымыть головы. Сидя на солнышке на корточках, помогая друг другу смывать пену кувшинами, мы были похожи на двух больших, довольных детей. Пена стекала по её шее, и я видел, как она щурится от удовольствия, как солнечные зайчики играют в мокрых прядях её волос.

Вечером второго дня мы даже рискнули купить две порции какого-то густого, тёмного напитка, похожего на пиво, но с пряным послевкусием. Сидели на крыше нашего склада, куда можно было выбраться по внешней, аварийной лестнице, свесив ноги в пролом в парапете. Вид оттуда открывался сюрреалистичный: море огней, факелов, фонарей, бесконечное переплетение крыш, тентов, дымовых труб. Воздух был тёплым, пахнущим тысячами ужинов. Мы молча пили наш напиток, плечом к плечу, и я впервые за долгое время почувствовал что-то вроде… счастья. Остроконечного, хрупкого, но настоящего. Это было не то забытьё, которое я испытывал в своей старой жизни перед телевизором. Это была острая, почти болезненная радость от простого факта существования здесь и сейчас, с этим человеком.

Лера рассказывала о своём детстве, о том, как собирала камни у реки и пыталась разгадать их историю, о первой прочитанной научно-фантастической книжке, которая перевернула её мир. Я рассказывал о своих первых опытах с паяльником, о том, как в десять лет собрал радиоприёмник из хлама и поймал какую-то зарубежную волну – это было чудом. Мы говорили о глупостях, смеялись над нелепостями этого мира – над торговцем, который пытался продать нам «вечноцветущий кактус», оказавшийся пластиковым, над местным «оркестром», состоящим из трёх бубнов и одной расстроенной балалайки.

Я забыл о страхе. Серьёзно. Он куда-то отступил, затянутый бытом, смехом, теплом её плеча у моего. Мы строили планы: завтра пойдём к рядам, где торгуют электрохламом, поищем конденсаторы и тонкий медный провод. Послезавтра – попробуем раздобыть что-то вроде аккумулятора. Всё было просто, почти идиллично.

Идиллия закончилась на исходе второго дня, когда мы, довольные и немного сонные после ужина, пробирались обратно в наш склад через вечернюю толпу. Рынок в это время преображался: дневной деловой гул сменялся более разгульным, пьяным весельем. Горели костры, в воздухе висел запах жжёных трав и алкоголя. Мы шли, держась за руки, и я даже не сразу заметил, как что-то изменилось.

Первым тревогу почуяла Лера. Её пальцы вдруг сжали мои судорожно. Она замедлила шаг, её голова повернулась, сканируя толпу.

– Что? – спросил я.
– Не знаю. Тише.

Она прислушалась. И я тоже. Сквозь общий гомон начали проступать другие звуки. Не крики торговцев. Чёткие, отрывистые команды. На непонятном языке, но интонация была универсальной: приказ, порядок. И ещё – лай собак. Но не тех тощих, бродячих псов, что рыскали по помойкам. Глухой, злой, тренированный лай.

Я увидел движение на периферии. В толпе, как тени, заскользили фигуры в тёмно-серых, почти чёрных, коротких плащах. Не такие строгие и казённые, как в нашем мире, но с той же безликой эффективностью. Их было немного, но они двигались синхронно, отсекая потоки людей, направляя их в определённое русло. А впереди них шли другие. Местные. Одеты кто во что: в лохмотья, в меха, в яркие одежды. Но их объединяло одно – пустые, замутнённые глаза и странная, раскачивающаяся походка. Они шли, вытянув руки перед собой, как сомнамбулы, и их головы поворачивались из стороны в сторону, будто они нюхали воздух.

– Сенситивы, – прошептала Лера, и её лицо побелело. – Местные, с остаточной чувствительностью к аномалиям. Служба нанимает их как ищеек. Они чуют «чужаков». Чуют нас. Беги!