Аркаим для двоих

Глава 17: Мир на краю

Холод был иным. Не сухим морозным укусом мира вечной зимы, а липкой, проникающей до костей сыростью, которая обволакивала кожу, как влажный саван. Воздух пах. Сначала я не мог определить, чем именно. Потом ассоциации сложились в чудовищный коктейль: разлагающаяся органика, химическая горечь, как от сгоревшей пластмассы, и сверху всего — едкий, металлический запах озона, только не свежего, а стоячего, прогорклого. Как от неисправного трансформатора, который дымил несколько лет.

Мы лежали на чём-то мягком и податливом. Я поднял голову, оторвав лицо от чёрной, маслянистой жижи. Мы были на берегу. Но это была не Кубань. Вода стояла неподвижной, тяжёлой, чёрно-зелёной лужей, больше похожей на нефтяное болото. От неё поднимался лёгкий, ядовитый туман. Я поднял взгляд выше, и мир окончательно распался на куски безумия.

Небо. Оно было зелёным. Не изумрудным или салатовым. Больным, ядовито-жёлто-зелёным, как гной в ране. Ни солнца, ни туч — однородная, светящаяся изнутри плёнка, отбрасывающая мертвенное, сизое сияние на всё вокруг. И под этим адовым небом лежал Краснодар. Вернее, то, что от него осталось.

Я узнавал очертания. Вон там, где должен был быть стадион, высилась груда оплавленного бетона и торчащих, как сломанные кости, железных балок. Знакомые пятиэтажки стояли без стекол, с чёрными глазницами окон, некоторые были разрезаны пополам, словно гигантским ножом, обнажая искореженную арматуру и обрывки обоев. Дорог не было видно — их завалило обломками и поросло какими-то бурыми, мясистыми растениями, похожими на гигантские лишайники. Повсюду валялись остовы машин, покрытые толстой ржавчиной и тем же лишайником. Тишина была не абсолютной. Её нарушал тот самый, едва слышимый гул — низкий, вибрирующий, исходящий от самой земли, и редкие, леденящие душу звуки: где-то далеко с грохотом обрушивалась какая-то конструкция, что-то скрежетало по металлу, и иногда доносился странный, щелкающий вой, не принадлежащий ни одному известному мне животному.

Лера лежала рядом, её тело подёргивалось от тихого, судорожного кашля. Она тоже поднялась на локти, выплюнула чёрную жижу, и её глаза, широко раскрытые, метались по пейзажу, поглощая ужас за ужасом.

— Концевая ветвь, — прошептала она, и её голос был хриплым, сорванным. — Реальность на грани коллапса. Энтропийный распад. Здесь всё… умирает.

Мы поднялись, пошатываясь. Ноги проваливались по щиколотку в вязкую, тёплую грязь. Камень в моей руке был тёплым, но его свечение стало неровным, прерывистым, как аритмичное сердцебиение.

— Надо… найти укрытие, — сказал я, но слова повисли в тяжёлом воздухе бессмысленным звуком. Укрытие от чего? От этого неба? От этого воздуха?

Мы побрели, выбираясь с топкого берега на более твёрдую почву — вернее, на поле, усеянное битым кирпичом и острыми осколками. Каждый шаг отдавался болью в измотанных мышцах. Мы шли, не зная куда, просто удаляясь от зловонной воды. Я чувствовал, как сырость проникает сквозь промокшую одежду, как едкий воздух щиплет лёгкие. Казалось, сам мир хочет нас растворить, разложить на составные части, как всё вокруг.

Мы прошли, наверное, километр, когда Лера резко схватила меня за руку и пригнулась за обломком бетонной плиты. Её пальцы впились в моё запястье.

— Смотри, — прошептала она.

Из-за груды ржавых автомобильных рам вышли люди. Или то, что когда-то было людьми. Их было трое. Одетые в лохмотья, сшитые из кусков брезента и кожи. Лица были худыми, землисто-серыми, глаза — пустыми и жадными одновременно. В руках у них были не оружие в привычном смысле, а самодельные дубинки с накрученной колючей проволокой и что-то вроде арбалета, собранного из обломков. Они двигались бесшумно, крадучись, их взгляды скользили по развалинам, выискивая что-то.

— Выжившие, — прошептал я. Но в этом слове не было надежды. В их движениях, в их глазах читалась не воля к жизни, а отчаянная, хищная цепкость обречённых.

Они шли прямо на нас. Видели? Чуяли? Возможно, наш прыжок создал всплеск, или они просто патрулировали эту территорию. Бежать было некуда. Мы замерли, прижавшись к холодному бетону.

— Эй, там! — раздался грубый, сорванный голос. Человек с арбалетом остановился в двадцати метрах от нашего укрытия. — Выходи! Видим тебя!

Они не видели. Блефовали. Но блеф был опасен. Лера посмотрела на меня, и в её глазах я прочёл решение. Не сдаваться. Но и не вступать в бой. Она медленно подняла руки и вышла из-за укрытия. Я последовал за ней.

Трое мгновенно окружили нас, дубинки и арбалет нацелены. Их глаза, тусклые и подозрительные, обшаривали нас, останавливаясь на наших рюкзаках, на относительно целой одежде.

— Чужаки, — проскрипел тот, что с арбалетом, мужчина лет сорока с шрамом через всё лицо. — Откуда?
— Мы… заблудились, — сказала Лера, её голос звучал удивительно спокойно.
— Заблудились, — повторил другой, молодой, с лихорадочным блеском в глазах. Он хихикнул. — Здесь все заблудились. Навсегда. Что в мешках?
— Еды нет, — быстро сказала я. — Инструменты.
— Инструменты? — Шрамоватый фыркнул. — Здесь инструмент один — чтобы выжить. А выживают сильные. Или умные. Вы кто?

В этот момент его взгляд упал на мою руку. Я непроизвольно сжал кулак, где лежал Камень. Свечение, пусть и слабое, пробивалось сквозь пальцы.
— Что у тебя там? — голос стал опасным, низким. — Покажи.

Я медленно разжал пальцы. Синий свет, болезненный и живой в этом мёртвом мире, озарил наши лица. Все трое отшатнулись, как от удара током. В их глазах мелькнул не страх, а лихорадочная, неприкрытая жадность.

— Якорь… — прошептал молодой, и его рука с дубинкой дрогнула. — Они с Якорем…
— Молчать! — рявкнул шрамоватый, но сам не сводил с камня горящего взгляда. — Отдай.
— Он не работает, — сказала Лера, вставая между мной и ними. — Он сломан. Мы ищем, кто может починить.
— Врать не надо, девка, — шрамоватый усмехнулся, и улыбка была подобна оскалу. — Мы знаем, что такое Якоря. Кто ты? Из Службы? Скитальцы? Неважно. Камень наш. И вы наши. Будете работать на общину. Или станете удобрением для грибниц.