Арканум. Оковы хаоса

Глава 6: Вынужденное затворничество и первый тайный знак

Я лишь устало покачала головой, чувствуя, как ткань наволочки шуршит под затылком, и молча натянула тяжелое шерстяное одеяло до самого подбородка, уходя от ответа. Рассказать Элле сейчас всю правду, открыть ей глаза на изнанку «Арканума» означало подвергнуть её смертельной, неотвратимой опасности. Её и без того буйная, неуемная фантазия адептки-герболога могла подтолкнуть её на новые, совершенно безумные «исследования» заброшенных подвалов, а костяная книга не прощала ошибок дважды.

​— Он просто отчитывал меня за пропущенные лекции, Элла, — глухо соврала я, закрывая глаза и делая вид, что засыпаю. — Сказал, что если я изволю умереть от лихорадки до того, как перепишу все испорченные свитковые архивы в южной библиотеке, он лично поднимет мое тело в виде низшего зомби и заставит до скончания веков мыть полы в главном холле.

​— Ну и тиран, — предсказуемо проворчала подруга, шумно смачивая льняную тряпку в прохладной воде медного таза, бережно отжимая её и прикладывая к моему пылающему лбу. — Чистокровный, невыносимый министерский деспот. Спи давай, горе мое. Я посижу с тобой, присмотрю, чтоб ты не превратилась в сушеную жабу.

​Холодная, пахнущая колодезной водой влага приятно остудила горящую кожу. Под монотонное, успокаивающее ворчание Эллы, которая принялась тихонько наводить порядок среди своих звякающих стеклянных склянок и сушеных трав на тумбочке, я наконец провалилась в глубокий, тяжелый, но на этот раз совершенно безмятежный сон. Магия Теора, оставшаяся в моих венах пульсирующими ледяными каплями, действовала как надежный, непробиваемый щит, оберегая мое сознание от зова Костяной книги и янтарного глаза твари. Я спала долго, без кошмаров и сновидений, чувствуя, как с каждым часом чистая сила возвращается в мое измученное тело.

​Следующие три дня превратились для меня в изощренную, изматывающую пытку полным бездельем. Лихорадка отступила уже к следующему утру, оставив после себя лишь легкую, покалывающую слабость в мышцах и просто жуткий, волчий аппетит. Элла, воспринявшая приказ ректора Вернера со всей своей природной серьезностью, превратилась в бдительного, неподкупного тюремщика. Она не выпускала меня из комнаты ни на один шаг, самостоятельно таская из общей столовой тяжелые подносы с сытной овсянкой и вороха чужих, исписанных лекционных конспектов.

​— Даже не думай, Эванс, — строго заявляла она каждый раз, ловя мой тоскливый, полный надежды взгляд, устремленный на дубовую дверь. — Если ректор Вернер поймает тебя в коридоре жилого блока, он превратит в сушеную жабу не только твоего прожорливого Барсика, но и меня за компанию. А у меня, между прочим, в пятницу вечером назначено первое свидание с тем потрясающим адептом с факультета боевой магии! Я не могу пойти на него в виде пучеглазого земноводного, покрытого бородавками!

​Я лишь тяжело вздыхала, ложась обратно на измятую кровать и лениво перебирая пальцами густую рыжую шерсть Барсика. Кот, к слову, чувствовал себя просто прекрасно — он полностью оправился от нашей жуткой подземной прогулки и теперь целыми днями увлеченно гонялся по полу за иллюзорными зелеными мышами, которых Элла лениво создавала для него щелчками пальцев ради развлечения.

​Мое правое запястье больше не горело. Багровый ожог заметно посветлел, стянулся и превратился в тонкую, едва заметную серебристую линию, похожую на изящную, филигранную татуировку. Но я спинным мозгом знала: стоит Теору оказаться поблизости, и эта нить связи снова оживет, отзываясь жаром.

​К вечеру третьего дня, когда наряженная и слегка взволнованная Элла наконец ушла на ту самую долгожданную встречу, тщательно заперев меня снаружи на три тяжелых магических засова, в нашей комнатке воцарилась густая, предзакатная тишина. Огромное солнце медленно тонуло за зубчатым горизонтом, окрашивая обои и каменные стены в багрово-золотые, тревожные тона.

​Вдруг Барсик, мирно спавший на прогретом подоконнике, резко вскинул голову, прижал уши к черепу и тихо, требовательно мяукнул.

​Я замерла и прислушалась. В коридоре было тихо, в деревянную дверь никто не стучал, но в душном воздухе комнаты отчетливо, резко запахло зимой — чистым, пронзительным ароматом ледяного кедра, хвои и морозного утра. Тот самый уникальный запах, который я теперь узнала бы из тысячи других.

​Я мгновенно подскочила к двери. Мое запястье под рукавом рубашки обожгло мимолетным, но сильным, концентрированным теплом. На темной деревянной поверхности двери, прямо поверх мерцающих фиолетовых засовов Эллы, медленно проступили светящиеся ледяные буквы, написанные твердым, размашистым и безупречным почерком ректора Вернера:

​«Полночь. Астрономическая башня. Без свидетелей».

​Буквы продержались всего несколько секунд, переливаясь морозным инеем, а затем беззвучно растаяли, оставив после себя лишь несколько прозрачных капель чистой воды, медленно сбежавших по косяку вниз.

​Мое сердце на секунду пропустило удар, а затем забилось в три раза быстрее, глухо стуча в грудную клетку. Наше вынужденное затишье закончилось. Теор вызывал меня не в темное подземелье и не в свой официальный кабинет, а на самую высокую точку академии, ближе к звездам. Зачем? Что изменилось за эти три дня тишины?

​Я посмотрела на круглые часы на стене — стрелки неумолимо приближались к девяти часам вечера. У меня было ровно три часа, чтобы придумать, как незаметно сбежать из собственной запертой комнаты, обмануть бдительность возвращающейся со свидания Эллы и не попасться ночным патрулям големов. Но внутри меня уже бушевала привычная, неукротимая буря упрямства. Я точно знала, что пойду. Даже если этот извилистый путь приведет меня к новому столкновению с хаосом, я не собиралась оставлять Теора Вернера один на один с его ледяным, смертельным роком.

​Оставшиеся три часа потянулись бесконечной, изматывающей нервы лентой. Элла вернулась без четверти одиннадцать — щеки у нее горели не хуже, чем у меня во время лихорадки, а подол мантии был слегка припорошен сухими осенними листьями. На все мои осторожные расспросы она лишь загадочно, глупо хихикала, зарываясь лицом в перьевую подушку, и в подробности своего свидания с суровым боевым магом вдаваться не стала, что было мне только на руку. Излияния романтических чувств быстро утомили её уставший за день мозг, и уже через полчаса моя верная соседка мирно посапывала, свернувшись уютным калачиком под своим одеялом.