Арканум. Оковы хаоса

Глава 11: Белые коридоры и лед на ладонях

Время в нашей комнате словно сгустилось вязким, удушливым дегтем, забивающим легкие при каждом вздохе. Секунды тянулись бесконечно долго, превращаясь в тягучую пытку. Каждый удар пульса отдавался в моих висках глухими ударами кузнечного молота, а доносившийся из коридора шум ментального допроса за тонкой каменной стеной постепенно слился в монотонный, сводящий с ума гул.

​Министерские инквизиторы работали методично и безжалостно. Они не просто задавали вопросы — они с корнем вырывали ответы из беззащитных душ напуганных студентов, грубо разрывая хрупкие ментальные ткани с хирургической, холодной жестокостью.

​Через несколько минут до нас донесся отчетливый, тонкий звон разбитого тонкого стекла. Это, судя по всему, лопнул один из хрупких магических датчиков лжи, установленный дознавателями на хлипкий столик соседок-артефакторок. Следом за этим последовал властный, раскатистый рык инквизитора, от которого поползли морозные иголки по коже:

​— Прятать незарегистрированные артефакты от взора Высшего совета — тягчайшее преступление, караемое немедленным лишением голоса и клеймением! Повторяю вопрос: откуда у вас эта рунная пластина?!

​Элла в моих объятиях окончательно превратилась в ледяную, безжизненную статую. Ее дыхание стало совсем прерывистым, поверхностным и сухим, а расширенные от ужаса зрачки намертво застыли на полоске старой, облупившейся краски на деревянном дверном косяке. Я физически чувствовала, как в ее сознании зреет и распускается та самая слепая, парализующая паника, которая за несколько мгновений превращает даже самого одаренного мага в безвольную, покорную жертву. Если она выйдет к дознавателям в таком состоянии, они вскроют её разум за секунду.

​— Элла, посмотри на меня. Живо, — я аккуратно, но максимально настойчиво перехватила её за подбородок и повернула бледное лицо к себе, заставляя сфокусировать блуждающий взгляд на моих глазах. — Слушай меня очень внимательно. Ищейки сейчас ищут не конкретных виновных. Они ищут тех, кто панически боится. Они цепляются за страх, как гончие за каплю крови. Твоя задача — стать пустой. Абсолютно серой и скучной. Слышишь?

​Я чуть сильнее сжала её плечи, встряхивая.

​— Вспомни, как мы с треском провалили промежуточный зачет по зельеварению в прошлом месяце. Вспомни тот липкий, позорный ужас, когда наш котел перегрелся и с оглушительным треском взорвался, залив всю аудиторию едкой зеленой жижей. Вспомни, как ты боялась отчисления и криков магистра. Вот этот страх — твой сегодняшний максимум. Твой настоящий, честный, глупый студенческий страх. Пусть они увидят в твоей голове именно его. Пусть решат, что ты — просто недалекая, перепуганная до смерти адептка, переживающая из-за отметок. Ничего более. Поняла меня?

​Она тяжело, с видимым трудом сглотнула застрявший в горле комок и медленно, неуверенно кивнула.

​Я наконец отпустила ее, чувствуя, как внутри меня самой вместо страха медленно закипает ледяная, концентрированная ярость, помогающая полностью оттеснить сильную боль в ожоговой правой руке на задний план. Барсик, безошибочно почувствовав наше пограничное состояние, плотнее материализовался у самых ног. Он превратился в невидимую для чужих глаз, но физически осязаемую, давящую тяжесть, словно выстраивая вокруг нас едва уловимый, изолирующий кокон абсолютного безразличия.

​Удары в дверь нашей спальни прозвучали внезапно, словно резкий ружейный выстрел в глухой ночной тишине. Они были тяжелыми, уверенными и сокрушительными — деревянное полотно жалобно застонало на петлях.

​— Именем Высшего совета, открыть! — донесся голос снаружи. Он был полностью лишен каких-либо человеческих интонаций. Это была сама сталь, возведенная в абсолют и помноженная на жесткую армейскую дисциплину.

​Я медленно поднялась с кровати, плавным движением левой руки поправила складки форменной мантии и, стараясь придать лицу выражение сонной, глуповатой покорности, подошла к двери. Тяжелый железный засов отошел на удивление легко, издав лишь короткий металлический скрип, который в гробовой тишине показался мне оглушительным взрывом.

​На пороге стояли двое. Высокие, широкоплечие, облаченные в безупречно чистые, хрустящие белые сюртуки инквизиторы. Их лица были полностью скрыты в глубокой тени низко надвинутых капюшонов, из-под которых веяло могильной прохладой и ароматом храмовых благовоний. Позади них, сиротливо опираясь на свой витой деревянный посох, стоял наш декан, профессор Олден. Его обычно румяное лицо сейчас казалось землисто-серым, а пальцы, сжимающие дерево, заметно и мелко подрагивали. Ему было страшно не меньше нашего.

​— Адептка Эванс. Адептка Мирская, — произнес первый инквизитор. Он даже не стал переступать порог комнаты, брезгливо осматривая наше скромное жилище. Его глаза в глубине ткани на секунду сверкнули неприятным, фосфорическим желтоватым светом. — Выходите в коридор. Медленно. Руки держать на виду.

​Мы послушно вышли в проход, где у каменных стен уже выстроилась неровная очередь из бледных, трясущихся девушек с нашего этажа. Воздух в коридоре был буквально пропитан удушливым, густым запахом дешевого фимиама. Инквизиторы жгли его в специальных рунных курильщицах для мягкого подавления чужой воли и ослабления концентрации магов.

​Нас без лишних слов повели по переходам замка в бывший класс истории магии, который всего за одну ночь превратился в стерильный филиал адской канцелярии. Все высокие окна были наглухо занавешены тяжелыми черными полотнищами из плотной ткани, полностью блокирующей любые внешние магические потоки и эхо. В самом центре просторного класса стоял одинокий, намертво прикрученный массивными болтами к полу железный стул. Прямо над ним, прикрепившись к потолочной балке, пульсировал тусклым, болезненно-желтым светом редкий артефакт-ищейка — «Око Истины».

​Когда подошла моя очередь, я вошла в комнату, отчетливо чувствуя, как каждый шаг дается мне с огромным физическим трудом. Стены класса, напичканные подавляющими рунами, казалось, буквально высасывали из меня остатки жизненных сил. Они пытались до основания обнажить ауру, содрать маскировку и вытащить наружу ту самую искру первородного хаоса, которую я так отчаянно и бережно прятала.