Арканум. Оковы хаоса

Глава 12: Цена тишины

​Тьма, обернувшаяся густым, когтистым маревом, с плотоядным влажным лязгом впилась в мою ауру, но вместо того, чтобы безропотно поглотить жертву, напоролась на мой собственный, рвущийся наружу хаос. Я не стала выстраивать ментальные щиты и сопротивляться — я позволила своей разрушительной сути хлынуть из себя, как воде из прорвавшейся плотины.

​Багровое свечение в каменном склепе на долю секунды ослепило, а затем с оглушительным треском превратилось в сияющий, невыносимо белый столб чистой энергии. Он ударил в древний алтарь с такой первобытной яростью, что толстые костяные страницы проклятой книги жалобно хрустнули и разлетелись в мельчайшие щепки, осыпая нас сухим, колючим дождем из осколков чужих жизней.

​Теор, внезапно лишившись точки сопротивления, тяжело рухнул на колени, судорожно глотая ртом воздух, пропахший озоном. Его обычно благородная, алебастровая кожа сейчас казалась землисто-серой, а плотно сжатые губы подернулись мертвенной синевой, но грудная клетка вздымалась. Он был жив.

​Я физически чувствовала, как подземная тварь, ошеломленная этим неожиданным, нелогичным встречным ударом, начала стремительно отступать, подобно побитой собаке, втягиваясь обратно в непроглядную глубь Разлома. Она была невыносимо голодна, но я силой забила ей глотку такой концентрированной дозой первородного хаоса, что даже это древнее, хтоническое нечто банально захлебнулось. Алтарь, лишившись своей темной основы, жалобно и тонко завибрировал, а багровое марево начало таять, как клочья грязного тумана под лучами утреннего солнца.

​Мои колени подогнулись. Я без сил опустилась на ледяной каменный пол рядом с ректором, чувствуя, как последние капли магии со звоном покидают мое истощенное тело. В оскверненном склепе воцарилась звенящая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь нашим прерывистым дыханием.

​Теор дрожащей, тяжелой рукой неуверенно коснулся моего плеча. Его длинные пальцы были невыносимо, обжигающе ледяными, но в этом слабом прикосновении читалось столько искреннего, человеческого облегчения, что у меня глубоко внутри что-то надломилось.

​— Ты… абсолютно невозможная девчонка… — прошептал он. Его голос звучал как сухой шорох песка, хрипло и едва узнаваемо. — Ты могла погибнуть. Сгореть без остатка. Мы оба могли.

​Я инстинктивно прижалась щекой к жесткому сукну его плеча, чувствуя густой, терпкий запах свежей крови, морозного кедра и угасающей боевой магии. Мы сидели прямо на полу, среди белых обломков костяной книги, в самом центре затихшего Разлома. И только далекий, едва уловимый костями гул в фундаменте замка напоминал о том, что тварь не уничтожена — она лишь уснула, тяжело убаюканная моей силой и ледяными чарами магистра.

​Тот страшный день в многовековой истории «Арканума» был стерт из официальных министерских хроник так тщательно и чисто, будто его никогда не существовало в природе.

​Верховный инквизитор Валариан и его верные ищейки очнулись на ступенях склепа спустя несколько часов, не помня абсолютно ничего из того, что произошло после их спуска к алтарю. Ректор Вернер лично, несмотря на чудовищное истощение, позаботился об этом. Он филигранно наложил на их сознания такие плотные ментальные блоки, что даже спустя годы эти люди будут видеть во снах лишь размытые серые тени и слышать только пульс собственного безотчетного страха.

​Я совершенно не помнила, как нас вынесли из подземелья. Сознание вернулось ко мне только к позднему вечеру следующего дня. Я лежала в своей кровати, укрытая тяжелым стеганым одеялом. Комната была погружена в густой полумрак, лишь за мутным стеклом окна слабо мерцали редкие, холодные звезды. Рядом, свернувшись в плотный клубок на моих ногах, спал Барсик — его обычно полупрозрачная, сияющая шерсть сейчас выглядела тусклой, а сам фамильяр казался до невероятности изможденным и маленьким.

​Элла сидела на жестком деревянном табурете у моего изголовья, нервно обхватив голову руками. Увидев, что я наконец открыла глаза и осмысленно моргнула, она сдавленно вскрикнула и бросилась ко мне.

​— Лира! Великие основатели, ты очнулась! Ты не приходила в себя почти сутки! Я думала, ты просто крепко спишь от стресса, а потом пришел дежурный лекарь, посмотрел на твою руку…

​Я испуганно дернулась, инстинктивно пряча правую кисть под край одеяла.

​— Где она? — мой голос прозвучал слабо, словно я не разговаривала целый месяц.

​— Лекарь сказал совету, что это глубокий, осложненный ожог от концентрата жгучей крапивы, — Элла внимательно, не моргая смотрела на меня, и в ее покрасневших глазах читалось не только облегчение, но и мучительное, грызущее подозрение. — Но, Лира… в тот момент, когда академию так страшно тряхнуло, я видела, как ты пулей выбежала из комнаты. А потом… потом я видела…

​Она замялась, опуская взгляд на спрятанные под тканью пальцы.

​— Я видела, как наш ректор вынес тебя из заброшенного западного крыла. На руках. Лира, что там произошло? Почему он… почему вы двое были там в то время, когда инквизиторы Совета были внизу?

​Я долго молчала, невидящим взглядом изучая трещины на потолке. В нашей тесной комнате густо пахло успокаивающими травяными отварами и чем-то неуловимо горьким, свежим — тем самым ароматом морозного кедра, который всегда неизменно сопровождал Теора.

​— Мы спасли академию, Элла, — тихо, но твердо ответила я, прекрасно понимая, что частичная правда — это единственное оружие, способное нас сейчас защитить. — И больше я тебе ничего, никогда не могу сказать. Пожалуйста, не спрашивай, если хочешь спокойно доучиться.

​Элла долго, изучающе смотрела на меня, пытаясь найти в моих глазах ложь, затем медленно, покорно кивнула. Она была моей лучшей подругой, и она, как никто другой, знала, когда нужно вовремя отступить.

​— Хорошо. Но клянусь своими зельями, если ты снова решишь поиграть в сумасшедшего героя без моего ведома, я сама лично сдам тебя министерским ищейкам, лишь бы ты осталась жива, — она нервно, кривовато улыбнулась и потянулась к тумбочке, где стоял глиняный кувшин с прохладной водой.