Арканум. Оковы хаоса

Глава 13: Пепельный колодец и горькая полынь

Скомкав ломкий, пахнущий вековой плесенью пергамент, я поспешно сунула его в глубокий карман форменной мантии. Там он лег тяжелым, почти физически обжигающим сквозь плотную ткань грузом, соседствуя с холодным стеклянным флаконом успокаивающих капель. Воздух в запретном архиве внезапно показался мне невыносимо спертым, до краев пропитанным ядовитой ложью многих поколений и удушливой пылью забытых магических клятв. Мы с Эллой переглянулись в густом полумраке, не проронив ни единого слова, и, словно две бесплотные тени, беззвучно выскользнули из своего укрытия за стеллажами.

​Обратный путь до нашей комнаты в жилом крыле мы проделали в оглушительном, звенящем молчании, испуганно вздрагивая от каждого резкого шороха сквозняка, гуляющего в высоких готических сводах замка.

​Остаток той бесконечной ночи я провела без сна, подтянув колени к подбородку, сидя на широком каменном подоконнике и неотрывно глядя на бледный, мертвенный диск луны, запутавшийся в острых, как иглы, шпилях западной башни. Мой белый кольцевой шрам на правом запястье непрерывно, монотонно покалывало, словно он напрямую отзывался на тяжелое биение огромного, черного сердца, замурованного глубоко в скале под нашими ногами.

​Следующие две недели превратились для нас в изматывающую, изощренную игру в прятки, надежно скрытую за безупречным фасадом идеальной студенческой рутины. По утрам мы послушно сидели в светлых, залитых бледным осенним солнцем аудиториях, старательно выводя скрипучими перьями конспекты по преломляющим свойствам иллюзорных зеркал и строгим правилам сбора лунной росы.

​В Большом трапезном зале мы механически жевали овсяную кашу с густым медом и печеными яблоками, слушая беззаботную, звонкую болтовню первокурсников о предстоящем Зимнем бале и выборе нарядов. Этот разительный контраст вызывал у меня физическую тошноту. Вся монументальная академия жила, дышала, спорила и смеялась, совершенно не подозревая, что беспечно танцует на крышке хрупкого гроба, внутри которого ворочается голодное, ненасытное нечто.

​Нашей единственной и главной целью стала тщательная подготовка к спуску в то самое забытое место, отмеченное на украденной карте как Пепельный колодец — гигантскую свалку магических отходов, располагавшуюся на глухом заднем дворе за старыми, заросшими оранжереями.

​Чтобы надежно скрыть наши следы, тепло и ауры от гранитных големов-стражей и чутких носов дежурных преподавателей, нам жизненно требовалось Зелье Незримого присутствия. Рецепт был катастрофически сложным, а необходимые ингредиенты — строго подотчетными Министерству.

​— Готово, — прерывистым шепотом выдохнула Элла поздним вечером во вторник, аккуратно вытряхивая на свой письменный стол содержимое небольшого, пахнущего сыростью холщового мешочка.

​На поцарапанную, залитую воском деревянную столешницу с тихим шорохом посыпались запретные компоненты: ​Щепотка блестящего, как битое стекло, толченого обсидиана; ​Несколько бледных, похожих на сморщенные, больные жемчужины, семян сонной лилии.

​— Как тебе вообще удалось стащить лилию из личных запасов магистра зельеварения? — я осторожно коснулась семян подушечкой пальца, мгновенно чувствуя, как от них исходит едва уловимый, одурманивающий могильный холодок.

​— Очаровала его глупого ассистента с третьего курса, — Элла нервно, самодовольно фыркнула, хотя ее тонкие пальцы заметно дрожали, когда она бралась за тяжелый медный пестик. — Сказала, что мне позарез нужно сильное средство от бессонницы перед экзаменами. Он так густо покраснел, что напрочь забыл записать расход в свою амбарную книгу. Давай котел. И прикрой дверь как можно плотнее, запах сейчас будет стоять такой, словно здесь умерло и разложилось целое стадо болотных троллей.

​Мы намертво заперли дверь на все три железных засова и тщательно завесили узкую щель под ней старым, колючим шерстяным одеялом. Я установила крошечный походный котелок на специальную керамическую огнеупорную подставку и легким щелчком пальцев высекла крошечную искру бытовой магии, разжигая под закопченным медным дном ровное голубоватое пламя.

​Процесс непрерывной варки занял три томительных часа. Элла с фанатичной, пугающей сосредоточенностью монотонно растирала горную полынь в пыль, пока ее едкий запах не впитался в наши волосы и сукно мантий невыносимой горечью и осенней тоской. Когда бурлящее варево наконец приобрело плотный цвет старого, потемневшего серебра и перестало выплевывать горячие пузыри, мы осторожно разлили его по двум плоским стеклянным армейским флягам.

​Наступила долгожданная ночь Полнолуния — то самое время, когда общий магический фон вокруг академии был самым нестабильным и хаотичным. Идеальный момент, чтобы бесследно затеряться в его энергетических помехах.

​Облачившись в темные, абсолютно неприметные плащи из грубого, царапающего кожу сукна, мы выпили по большому глотку приготовленного зелья. Вкус оказался просто отвратительным — вязкая смесь мокрого пепла, гнилой листвы и ледяной болотной воды. Горло мгновенно онемело, словно в него влили свинец, а затем по всему телу от желудка расползлась странная, ватная легкость. Мое отражение в мутном зеркале Эллы предательски дрогнуло и смазалось, за секунду превратившись в тусклое, нечеткое серое пятно, лишенное плоти и черт лица.

​Барсик, недовольно и громко фыркнув на химическую вонь от нашего зелья, послушно перекинулся в свою самую глубокую, прозрачную форму. От него остался лишь дрожащий эфирный контур да пара мерцающих, потусторонних зеленых глаз.

​Мы бесшумно выскользнули в стылый коридор. Замок был глубоко погружен в тяжелый, гулкий сон. Каменные плиты пола обжигали ступни могильным холодом даже сквозь толстые кожаные подошвы ботинок. Мы двигались короткими перебежками, вжимаясь спинами в стены и стараясь полностью слиться с густыми тенями от массивных рыцарских доспехов и пыльных гобеленов.

​Путь к старым оранжереям лежал через заброшенный внутренний двор, куда студентам под страхом строгого наказания ходить запрещалось. Здесь не горели уютные магические светильники. Дикий плющ-мутант, годами питавшийся ядовитыми отходами алхимических опытов, густо оплетал потрескавшиеся стены. Его черные, кожистые листья с непрерывным, сухим шелестом терлись друг о друга на пронизывающем ветру, напоминая тревожный шепот сотен сухих, обескровленных губ.