Арканум. Оковы хаоса

Глава 18: Осколки порядка

Два месяца спустя «Арканум» все еще напоминал колоссального, израненного зверя, который затаился в ущелье и с глухим рычанием медленно зализывает раны. Западное крыло — некогда помпезная резиденция Совета — превратилось в сюрреалистичную, дымящуюся груду почерневших камней, которую строжайше запретили расчищать до официального окончания министерского расследования. Академия выжила, но она навсегда, безвозвратно лишилась того пугающего, холодного лоска безупречного совершенства, что делал ее непогрешимой.

​Нас не исключили. То, что провернул ректор Вернер на заседаниях трибунала, было шедевром дипломатической эквилибристики и безжалостной политической жесткости. Он с ледяным спокойствием убедил Высший Совет, что крушение башни и полная гибель Источника стали следствием «самопроизвольного критического истощения древних артефактов», а наши с Эллой перепачканные сажей следы в Запретном шпиле — лишь отчаянной, героической попыткой «спасти ценные исторические записи от обрушения». Нас допрашивали трижды, с применением сывороток правды и артефактов чтения ауры, но Теор, непреклонной тенью присутствовавший на каждом допросе, выстраивал такие совершенные, монолитные ментальные баррикады вокруг нашей памяти, что даже у самого въедливого, прожженного следователя инквизиции создавалось стойкое впечатление, будто мы — просто две напуганные до смерти, истеричные адептки, оказавшиеся не в то время не в том месте.

​Первый день нового, осеннего семестра встретил нас пронзительным, холодным ветром с гор и едким запахом свежей штукатурки. Академия неуловимо, но кардинально стала другой. Из темных углов, из щелей между плитами навсегда ушло то давящее, липкое, парализующее ощущение, будто сами стены непрерывно, жадно подглядывают за тобой. Магия в воздухе стала легче, разреженнее, прозрачнее. Но вместе с тем — пугающе непредсказуемее. Лишенные жесткого каркаса Клятвы, студенты теперь часто, почти комично ошибались в простейших бытовых заклинаниях, а искры, срывавшиеся с кончиков их пальцев, больше не подчинялись строгим, выверенным учебным канонам.

​— Кажется, мы стали обычными, «нормальными» магами, с их нелепыми ошибками и случайностями, — криво хмыкнула Элла, когда мы сидели в гудящей трапезной, с изумлением наблюдая, как на соседнем длинном столе у кого-то из раскрасневшихся второкурсников внезапно, пышным цветом зацвели дубовые тарелки с овсяной кашей.

​Я лишь молча, глубоко в своих мыслях, кивнула, методично помешивая остывший чай. Мой белый кольцевой шрам окончательно исчез, оставив после себя лишь гладкую кожу, но по ночам, когда изувеченная академия погружалась в тревожный сон, я явственно чувствовала странный, колючий зуд в самых кончиках пальцев — фантомное эхо той колоссальной, дикой силы, что я пропустила через себя в шпиле.

​Однако наш хрупкий, иллюзорный покой продлился недолго.

​Уже на третью неделю семестра по гулким коридорам общежитий, словно ядовитый туман, поползли слухи. Сначала это были лишь пугливые, нервные шепотки в курилках старшекурсников, затем — испуганные, многозначительные переглядывания на лекциях. Говорили о «ночных призраках». Адепты с дрожью жаловались старостам, что просыпаются в самый глухой час ночи от мерзкого ощущения ледяного, влажного прикосновения к горлу. В запертых изнутри комнатах бесследно пропадали личные, заряженные аурой вещи — черепаховые гребни, фамильные кольца, даже защитные магические амулеты, а по утрам на мутных стеклах зеркал обнаруживались странные, будто глубоко выцарапанные кривыми когтями, первобытные символы.

​— Очередная глупая сказка для первокурсников, чтобы не совались миловаться в пустые лекционные аудитории после отбоя, — резко отрезала Элла, когда мы в очередной раз услышали в библиотеке, как кто-то взахлеб, с расширенными глазами рассказывал о «белесой, стонущей тени» у архива.

​Но моя интуиция била тревогу. Я кожей чувствовала неладное. В ту ночь, когда истеричные слухи достигли своего апогея, я резко проснулась от странного, низкочастотного гудения. Тяжелая дубовая рама моей кровати мелко, противно вибрировала, а в комнате пахло вовсе не привычной сушеной лавандой, а горелой бумагой, окислившимся железом и сырой, разрытой землей могильника.

​Я бесшумно поднялась, накинула на плечи плотную мантию и осторожно, стараясь не скрипеть половицами, вышла в темный коридор. Барсик, в своей новой, привычно теплой золотисто-рыжей ипостаси, нехотя вылез из-под шерстяного одеяла и увязался следом, недовольно щуря зеленые глаза на тусклые ночные светильники.

​Я замерла у глухого поворота, ведущего в секцию иллюзионистов. В самом конце длинного коридора, окутанная едва заметным, колеблющимся маревом, медленно двигалась фигура. Это совершенно точно был не бесплотный призрак. Я ясно видела четкие контуры кожаных сапог, слышала приглушенный, тяжелый шорох суконной ткани. Но сами движения фигуры были пугающе неестественными — резкими, рваными, дергаными, как у сломанной марионетки, будто человек отчаянно пытался идти, а его собственное парализованное тело сопротивлялось каждому шагу.

​Я решительно сделала шаг вперед, крепко сжимая в потеющей руке палочку, но тут из густой тени за витой колонной молниеносно метнулась другая фигура — высокая, гибкая, облаченная в глухой черный плащ, с переливающимся текучим серебром глухой маской на лице.

​— Попался, падаль! — прошипел незнакомец, одним резким, тренированным жестом набрасывая на «призрака» ловчую сеть из ослепительно светящихся, трещащих рунических нитей.

​Раздался сдавленный, мокрый, хриплый крик, который абсолютно точно не мог принадлежать человеческой гортани. Вспышка атакующей магии на секунду озарила темный коридор, и я с ужасом увидела лицо того, кого поймали. Это был Маркус, наш всегда жизнерадостный староста факультета Иллюзий. Его лицо перекосило судорогой, глаза были широко, безумно открыты и полностью затянуты плотной молочной белизной катаракты, а изо рта, извиваясь, тянулась та самая черная, маслянистая, пульсирующая нить, которую я видела на чудовищных барельефах в туннеле.