Арканум. Оковы хаоса

Глава 19: Искусство неповиновения и теплые лужи

Его слова тяжело повисли в спертом воздухе, смешавшись с резким запахом озона, морозной свежести и тлеющего на столе пергамента. Секунда, две, три... Мы стояли так непозволительно близко, что я физически чувствовала, как мелкая, вибрирующая дрожь колоссального напряжения проходит по его скованным плечам. Воздух между нами искрил, готовый взорваться.

​А затем он резко, словно от удара хлыстом, отстранился.

​Теор плотно закрыл глаза, сделал один медленный, неестественно глубокий вдох, и, когда его темные ресницы снова дрогнули, передо мной стоял прежний ректор Вернер. Безупречный, абсолютно недосягаемый, наглухо скованный своим многовековым министерским льдом. Лишь судорожно сжатые в кулаки длинные пальцы да побелевшие костяшки выдавали ту разрушительную бурю, что он только что усилием воли загнал обратно вглубь себя.

​— Возвращайтесь в свою комнату, адептка, — сухо, почти безжизненно произнес он, отворачиваясь к распахнутому окну, за которым завывал ветер. — И на этот раз, уверяю, я поставлю на вашу дверь такую печать, которую не расплавит даже ваш хваленый хаос.

​Я отступила на шаг, тяжело и прерывисто дыша, но уголки моих губ против воли сами собой поползли вверх в торжествующей ухмылке. Он мог сколько угодно прятаться за своим спасительным холодом и пугать меня комендантскими часами, но теперь я точно знала его главную тайну. Я видела живое, отчаянное пламя под этой вечной мерзлотой.

​— Как прикажете, господин ректор, — с подчеркнуто-издевательским, глубоким поклоном ответила я и гордо, чеканя шаг, вышла из кабинета, оставив двери открытыми.

​Война была объявлена.

​Утро началось с того, что к моей двери действительно был приставлен персональный страж. Но это был не человек из Инквизиции. В коридоре меня поджидал двухметровый ледяной голем с пустыми, угрожающе мерцающими голубоватым светом глазницами. Он безмолвно таскался за мной по пятам, громко хрустя тяжелыми суставами и оставляя на каменном полу мокрые следы. Комендантский час Теора Вернера вступил в официальную силу, но ректор катастрофически недооценил степень моего упрямства.

​Если он хотел играть по правилам, я намеревалась довести эти правила до полного, звенящего абсурда.

​Мой методичный бунт начался за завтраком. В огромной, гудящей голосами трапезной, где преподаватели чинно сидели за возвышающимся столом из резного темного дуба, я специально выбрала место прямо напротив ректора. Когда Теор изящным жестом поднял свой серебряный кубок с ледяной водой, я не сводила с него пронзительного, немигающего взгляда, мысленно фокусируя всю свою теплую стихию исключительно на его столе.

​Спустя секунду вода в его кубке с громким, неприличным бульканьем закипела, обдав его пальцы паром, а аккуратный кусок сливочного масла на его фарфоровой тарелке с печальным вздохом растекся бесформенной желтой лужей.

​Теор медленно, с каменным лицом опустил кубок на стол. Его левая бровь едва заметно, предательски дернулась. Я мило и совершенно невинно улыбнулась, с хрустом откусывая зеленое яблоко.

​К обеду ситуация накалилась еще больше — в прямом и переносном смысле. На лекции по Высшим рунам, которую Теор лично вел у нашего потока, я демонстративно уселась в самом центре первого ряда. Когда он, безупречный в своем строгом сюртуке, подошел к грифельной доске, чтобы начертить сложнейшую многоярусную схему заморозки магических потоков, я скрестила руки на груди и позволила своему хаосу немного «согреть» пространство вокруг лектора.

​Мел в руках Теора начал стремительно крошиться и плавиться, превращаясь в липкую кашицу. Сама доска покрылась густой испариной, а безупречно накрахмаленный белоснежный воротничок его рубашки явно стал ему тесноват — на висках магистра выступили бисеринки пота.

​В какой-то момент, раздраженно, сквозь зубы выдохнув, он отбросил испорченный мел и попытался создать иллюзорную проекцию кристалла-накопителя прямо в воздухе. Но вместо строгих, выверенных геометрических граней, искаженный моим тепловым полем магический поток выдал сбой. В воздухе над кафедрой повисла бесформенная, теплая, пульсирующая голографическая клякса, подозрительно напоминающая толстого рыжего кота.

​Аудитория мгновенно прыснула, кто-то на задних рядах откровенно заржал. Теор метнул в меня сверху вниз такой взгляд, которым можно было заморозить целое море до самого дна, но я лишь невинно захлопала ресницами, усердно строча конспект и делая вид, что ничего не замечаю.

​Но апогей нелепости наступил вечером.

​Я физически не могла сидеть сложа руки, зная, что «ночные призраки» и пульсирующая черная скверна продолжают ядовитой грибницей расползаться по академии. Раз коридоры патрулировали ищейки Совета и ледяные болванчики ректора, мне пришлось искать альтернативные, нестандартные пути.

​Стрельчатое окно моей спальни выходило на внутренний сад, прямо над клумбами колючих кустов серебристых роз, чьи шипы были длиннее и тверже арбалетных болтов. До земли было около десяти метров отвесной каменной стены. Соорудив из трех тяжелых шерстяных одеял и казенной простыни импровизированную веревку, я дождалась, пока тяжелые облака скроют луну. Перекинув свой самодельный трос через подоконник, я ежась от ночного ветра, начала спуск.

​Все шло на удивление прекрасно, пока на середине пути грубый узел между вторым одеялом и тонкой простыней не издал зловещий, трещащий звук рвущейся ткани. Я зависла в воздухе, судорожно вцепившись побелевшими пальцами в шерсть, болтаясь ногами ровно в метре над убийственными шипами роз.

​— Барсик! — в панике зашипела я вниз. Призрачный кот меланхолично сидел на гравийной дорожке, тщательно вылизывая заднюю лапу. — Помоги! Сделай что-нибудь, предатель пушистый! Подложи снега!

​Кот лишь равнодушно зевнул, блеснув клыками. В этот самый момент за углом галереи послышались размеренные, неторопливые шаги. Сухой, ритмичный стук трости, ударяющейся о камень.

​Теор.

​Я в ужасе затаила дыхание, до боли в мышцах вжимаясь в холодную стену, как гигантская, нелепая летучая мышь-переросток. Ректор неспешно вышел на дорожку, остановился прямо подо мной, глубоко вдохнул ночной воздух... и, разумеется, медленно поднял голову.