Арканум. Оковы хаоса

Глава 23: Опасные аудиенции и аромат корицы

​Заклинание очистки сорвалось с побелевших пальцев Теора ослепительной серебряной волной. С тихим, шелестящим звуком — словно ветер перелистывал страницы древнего фолианта — магия слизала со стен жирные остатки копоти и влажные, ядовитые потеки. Холодный мрамор под нашими ногами на глазах вновь становился сухим и безупречно чистым, словно здесь никогда и не бурлила первородная темная скверна.

​Мы возвращались в свой жилой корпус порознь, как тени, соблюдая все мыслимые меры предосторожности. Элла семенила впереди, судорожно озираясь на каждый шорох и до хруста сжимая в кармане пустой стеклянный флакон. Я же брела следом, словно в трансе, физически чувствуя, как лицо все еще пылает от жара того невозможного поцелуя. На моих припухших губах отчетливо, до боли ярко остался терпкий привкус зимней мяты и покалывающего, колдовского холода. Этот холод теперь медленно, тягуче опускался глубоко в грудь, парадоксально согревая изнутри лучше любого походного костра.

​Всю оставшуюся, мучительно короткую ночь я пролежала с широко открытыми глазами. Кутаясь по самый подбородок в колючее шерстяное одеяло, я неотрывно смотрела на блеклые, серебристые узоры, которые ущербная луна рисовала на потрескавшемся потолке нашей спальни. Стоило мне лишь на мгновение смежить веки, как я снова, в мельчайших деталях, чувствовала сильные, властные руки Теора на своей талии и слышала его судорожный, отчаянный вздох у самого уха.

​Ректор академии. Непревзойденный ледяной маг, перед чьим именем трепетал весь Совет инквизиторов. И я — рыжая адептка-недоучка, стихийное бедствие, приносящее с собой лишь разрушение и неконтролируемый хаос. Наше столкновение было неизбежным, как сход лавины, но я и в самых смелых фантазиях представить не могла, что оно окажется настолько сокрушительным для нас обоих.

​Утро встретило просыпающуюся академию плотным, влажным, как нечесаная овечья шерсть, серым туманом. Он тяжело, свинцовыми каплями осел на узких подоконниках и надежно скрыл верхушки вековых дозорных башен. Воздух в комнате был зябким; из приоткрытой створки окна тянуло предрассветной сыростью и горьковатым запахом прелых осенних листьев.

​Я сидела перед небольшим мутным зеркалом в треснувшей деревянной раме, ожесточенно и безуспешно пытаясь укротить свои непослушные кудри. Костяная расческа то и дело намертво застревала в рыжих колтунах — закономерных последствиях ночного падения в кусты колючих роз и смертельной битвы в купальнях.

​— Если ты продолжишь с таким остервенением драть свои волосы, то к официальной аудиенции у ректора заявишься совершенно лысой, — ехидно заметила Элла. Она заботливо подливала в мою глиняную кружку обжигающе-горячий отвар, от которого по комнате поплыл густой аромат липового цвета и пряной корицы.

​Подруга выглядела подозрительно бодрой, хотя на ее бледных щеках все еще играл нездоровый, нервный румянец. Она со стуком поставила кружку на дубовый стол и, скрестив руки на груди, лукаво, с затаенной смешинкой прищурилась.

​— Итак... Наказание, значит? И как именно достопочтенный господин Вернер собирается наказывать адептку, которая умудрилась нарушить три строжайших пункта устава за одну ночь, но при этом спасла его от бесславной участи быть переваренным скверной?

​— Элла, ради Тьмы, замолчи, — хмуро буркнула я, чувствуя, как кончики ушей предательски и жарко розовеют. — Он был абсолютно серьезен. Инквизиторы Совета, как стервятники, ищут любой, даже самый ничтожный повод, чтобы перехватить контроль над расследованием. Если эти фанатики узнают, что в купальнях был полноценный прорыв...

​— ...то они немедленно закроют академию, а нас всех в кандалах отправят на допросы с пристрастием, — тяжело вздохнула подруга, мгновенно растеряв всю свою веселость. — Знаю. Ладно, пей свой успокоительный чай и иди. Медные часы на Астрономической башне уже пробили восемь. А наш ледяной ректор органически не переносит опозданий.

​Я сделала большой, обжигающий горло глоток отвара. Сладковато-пряный вкус корицы действительно немного усмирил противную дрожь в пальцах. Накинув на плечи свежую, тщательно отутюженную форменную мантию с вышитой золотом эмблемой факультета Хаоса, я глубоко, до боли в ребрах вздохнула и, как на эшафот, направилась к выходу.

​В логове льда

​Путь по анфиладам главного корпуса казался бесконечным. Широкие коридоры были непривычно, звеняще тихими — утренние лекции уже начались, и из-за тяжелых, закрытых дубовых дверей доносилось лишь приглушенное, монотонное бормотание профессоров да скрип перьев. Каменные крылатые горгульи, украшавшие стрельчатые своды потолка, сегодня смотрели на меня своими незрячими глазами особенно осуждающе, словно доподлинно знали каждую непристойную деталь ночного происшествия.

​Когда я наконец подошла к массивной двери ректорского кабинета, обитой полосами темного, кованого железа, мое сердце забилось где-то у самого горла, грозя проломить грудную клетку. Я нервно поправила жесткий воротничок мантии, с силой сжала кулаки, гася внезапно вспыхнувшую на кончиках пальцев золотистую искру хаоса, и коротко, отрывисто постучала.

​— Войдите, — мгновенно донесся из-за двери знакомый, пугающе ровный баритон, от звука которого по моей спине тут же пробежала волна мелкой, приятной измороси.

​Я навалилась на тяжелую створку и переступила порог святая святых академии.

​Просторный кабинет Теора был залит блеклым, рассеянным светом пасмурного утра, с трудом пробивающимся сквозь высокие, узкие стрельчатые окна. Здесь царил идеальный порядок и пахло так знакомо, что у меня закружилась голова: дорогими чернилами, сухим, старым пергаментом и тем самым, едва уловимым, морозным ароматом хвои. Сам ректор неподвижно сидел за своим огромным, массивным столом из черного мореного дуба. Он был безупречен, как ожившая статуя:

​Высокий, жесткий воротник угольно-черного сюртука застегнут на все до единой серебряные пуговицы.

​Ни единой лишней складки на безукоризненно накрахмаленной белоснежной рубашке.